427 Views
Начну я свою статью совсем не с петербурской а с московского имени Михаила Ямпольского. От него я узнала что надо бы приличному искусствоведу почитать Гелла “Art and Agency: An Anthropological Theory”. Эту книгу у нас не переводили и даже в искусствоведческих кругах она не очень известна, хотя на западе с ней больше знакомы. Но тоже не бакалавриаты а скорее степени выше магистратуры. итак мне кажется я очистила свое имя тем что не знакома была с этой книгой прежде. книга антропологическая и речь в ней не идет напрмую об искусстве. но она обязательно для понимания той мысли которую я попробую проследить в этом искусствоведческом эссе. Как показывает Gell в “Art and Agency: An Anthropological Theory”, маска в архаических культурах важна не как пассивный знак, а как вещь, производящая изумление и трепет. В его примере Sande mask вызывает у самого резчика чувство изумления и трепета, а сама маска мыслится как живое, воспринимающее существо. Иначе говоря, маска действует как агент и живое присутствие. Эту же функцию она сохраняет и в современном искусстве, где ее задача состоит в том, чтобы вызвать у зрителя состояние аффективного смещения.
Именно в этом смысле маска оказывается особенно важной для петербургской художественной традиции. Петербургская маска гораздо чаще проявляется как персона и самосочиненная легенда художника. Ленинградское неофициальное искусство (нонконформизм) существовало в условиях, где прямая речь была почти невозможна. Художник должен был уметь шифроваться, превращать собственную фигуру в многослойный образ. Маска здесь была не фольклорным мотивом, а способом существования вне нормы. Из этой среды затем вырастает круг Тимура Новикова и Новых художников. Здесь маска получает уже не только ускользающую, но и эстетическую функцию. Сам стиль, сама поза, сам выход в публичность становятся искусством. Петербург конца восьмидесятых и девяностых превращает маску в полноценный художественный метод.
Самая яркая фигура этой линии, конечно, Владислав Мамышев Монро. У него личность изначально понимается как подвижная конструкция, внутри которой могут возникать разные гендерные позиции и культурные коды. Например, его образ Мэрилин Монро. С него началась его практика перевоплощений. Художник не просто примеряет женский образ, а показывает, что гендер сам может существовать как художественное высказывание. Не менее важен для этой линии и Тимур Новиков. Например поворот конца восьмидесятых к Новой Академии и к культу классики. Новиков показал, что художник может не просто делать работы, а сознательно строить собственную культурную сцену и собственную художественную иерархию. В 1989 году он публично провозгласил курс на классику и красоту, а затем основал Новую Академию изящных искусств. Это был не институциональный жест, а театральное создание нового художественного мира, где сама фигура художника становилась частью эстетической постановки.
Среди современных наследников нонконформизма важна фигура Александра Цикаришвили. Начнем с того, что Цикаришвили как-будто воплотил в себе обе эти традиции, Мамышева Монро и Новикова. С одной стороны, он является выпускником академической школы в искусстве, но, в отличие от Новикова, решает провести собственную реформу и в 2018 году устраивает «Школу активного рисования и перформативного позирования» (ШАРППС-7). Что происходит на этих сессиях рисования. Художники собираются в необычных местах, например в общественном бассейне, а моделью для них становится какая-нибудь фигура, перевоплощенная в маску и одежду, необычную для этого места, да и вообще необычную. Иногда художники сами сидят и пишут с натуры эту модель, сами переодетые в небывалых чудищ. Внутри же практики самого Александра петербургская маска существует как принцип порождения целого мира персонажей. У него возникает пространство теневых существ, петербургской чертовщины и альтернативных созданий потустороннего мира. В эту школу художник приглашал много молодых авторов. Кому-то этот художественный мир оказался особенно близок. И результат этой школы мы видим на выставке «Баба Яга», которая проходит в Кунстхалле. Александр и Лиза Цикаришвили решили продолжить свой брачный союз и в творческом акте, что мы видим у них впервые. Они создали произведение искусства, которое представляет собой почти образ Ардханаришвары, индуистского существа, соединяющего в одном теле мужское и женское начало. И двое участников школы, которые продолжили свой путь с Александром, это Иван Чемакин и Варвара Дмитриева.
Они совсем не похожи друг на друга. Иван работает с деревом и картоном, продолжая линию арте повера. Он значительно старше Варвары, и в его работах всегда слышится тоска по девяностым, мягкая ностальгия по мальчишеским фантазиям того времени. Иван сам прожил перестройку и девяностые, и до сих пор создает тотальные инсталляции, которые возвращают зрителя в эту эпоху, что чем-то напоминает творчество Ильи Кабакова, который иммигрировал в Штаты и все время создавал тотальные инсталляции из советского прошлого. Герои Чемакина чаще всего вырезаны из дерева, и в этой намеренной бедности материала есть память о времени, когда бедность была общим состоянием страны. Варвара Дмитриева принадлежит к другому поколению. Она родилась после девяностых и не застала перестройку, поэтому ее взгляд на фольклор и маску окрашен иным опытом. Варвара, как и Чемакин, создает крупных монументальных персонажей, используя дерево, мех, перья, грубую льняную ткань и другие материалы, напоминающие о древних культурах. Но если у Чемакина эти фигуры существуют как самостоятельные инсталляции, то у Варвары они всегда включены в более сложную драматургию. Ее персонажи живут внутри развернутой собственной мифологии. Поэтому так трудно определить, к какому фольклору они принадлежат и к какой географии относятся. Они существуют вне времени, вне гендера, вне истории. В них чувствуется опыт поколения, формировавшегося в тот момент, когда мир был охвачен идеей глобализма, когда казалось, что границы между странами однажды исчезнут, а различия культур не будут разделять, а, напротив, позволят всем слиться в экстазе взаимного понимания. так видит Варвара нашу предисторию, она одна на всех и попросту “человеческая”. Маска у нее выступает как агент, который удивляет и самого творца, как об этом пишет Gell.
Важно говорить о петербургской маске как о длинной художественной традиции. От ленинградского нонконформизма к сегодняшним ритуализированным художественным практикам проходит одна линия. Это линия не этнографической цитаты, а живого наследия внутренней художественной независимости.
Лизавета Матвеева
Лизавета Матвеева — независимый куратор и автор текстов о современном искусстве. Лизавета публиковала тексты и рецензии в изданиях Art Magazine, Диалог искусств, Around Art, The Art Newspaper Russia и Lacanalia.