371 Views

Стены

Сизый валун, Сизифом брошенный,
облепили и катят, не ведая времени.

Стены, голые стены.
Синие, синие вены.
Спины, гулкие спины.
Слышу: стучат машины.
Слышу, как ветер свищет
между жёлтыми пальцами нищих.
Никому не нужные груди,
словно детские побрякушки.
Натыкаются сонные люди
на большие жестяные кружки.
Дайте Красному Кресту и Полумесяцу!
Дайте, Христа ради, сколько можете…
Говорят, что сатана повесился:
с нами жить он был не расположен.
С нами только бледные светила
да забытый колокольный звон.
«Приморили, гады! Приморили-и…»,-
по деревням глушат самогон.

Люди носят головы, как глобусы,
к месту жительства пожизненно прикованы.
У кондуктора маршрутного автобуса
пальцы на руке парализованы.
Стены окровавлены плакатами,
улица порезом распадается.
У кондуктора, монетою обкатаны,
пальцы на руке не разгибаются.
Вот он — путь, шлагбаумами мечен.
Он указан мудрыми отцами —
из построек выбегают дети
в мир глядеть служебными глазами.
Строят, душу обложив оброком.
Строят! Говорят, что коммунизм.
На скелет натаскивают скопом
вместо шкуры раззолоченную ризу.

1960

Кумачовщина

Соболезную лезвию,
уважаю власть:
упоительно вежливо
кровь пролилась.
Возле влажных костей
дрогнул «друг детей»
и на лестнице догм
удержаться не смог.
Но из догм соткали ритмы мы,
кумачовых углов пауки.
Ходят парки по парку, бритвами
нити жизни секут в куски.
В коммунальной квартире в полземли
не во что колотиться лбом,
только солнце по небу ползает
насосавшимся кровью клопом.
Не живите тут, люди! Бросьте!
К вам вселился недобрый гном.
На прокрустовом хрустнули кости
непробудным кошмарным сном.
На Руси — ни секиры, ни плахи,
только дрогнули органы в «органах»;
и намокли пурпурные флаги,
и запутались спутники в бородах.

1962

Красный ход

Стелился взор шеренги первой
ковром партийных измышлений,
грозился виселичной вервью,
мытарством тайных умерщвлений —
второй шеренге приговор,
в затылок третьей взором — мор,
четвёртой не было в помине,
на пятой пялился мундир,
шестёрок шестеро в кабине,
надулся грудью командир.
Крутым бедром качнула стерва —
идёт стальная пионерия
и у подопытной руки
несёт наручников крюки.

1962

Совечья колыбельная

Спи, младенец мой прекрасный,
баюшки-баю.
Бьют куранты башни Спасской
про судьбу твою.

Спят вожди и спят витии,
дремлют все подряд:
беспартийный и партийный,
вор и бюрократ.

Лишь не спит у мавзолея
грозный часовой.
Отвечает за Кащея
буйной головой.

Да ещё, хлебая зелье,
пыточный приказ
исполняет в подземелье
сталинский наказ.

Подрастёшь и утром рано,
где Москва-река,
смело выйдешь на тирана —
ранишь двойника.

И умчит тебя со сцены
чёрный воронок
в свой кащеевый застенок,
тайный уголок.

На ковре сырых опилок
рявкнут приговор.
В молодецкий твой затылок
выстрелят в упор.

А пока что спи, мой малый,
баюшки-баю.
Льют рубины свет кровавый
в колыбель твою.

1964, 1992

В подвале

Мы — те, кто умирать спускается в подвал.

Иван Елагин

Потолочные лампы.
Тени. Сутемь косая.
Не сводит свод
обезличенных сот,
сотых сот, несущих Китая
позолоченный Севером плод.
И красные дуги
шлют хрустальный уют
на зарезанных хлебом единым.
И долго
бетонные балки не мрут;
и по стенкам,
судьбинам неглинным,
не исчез узаконенный след.
И не жжёт на груди волоса,
не колеблет их на спине;
пули нет, только есть голоса.
И не выпал из ниши скелет,
только есть полоса на стене.

1962, 2000

Бригантина

Марсовые кричали: «Земля!»
Упадали на планшир росы.
Бригантина несла топселя
в свежеутренней солнечной россыпи.
И качнулись уныло матросы,
отрезвев от унылой земли.
Бледнолицые, статные россы
обводили глазами залив.
Их, приплывших из сказки детской,
укусил Революции зверь —
на гротмачте качались гротескно
большевик, меньшевик и эсер.

1963

Левый фарс

Кто там шагает правой?

В. Маяковский

Были матросики —
вышли в чины.
Нынче никак
не попомнят вины.
Были шахтёры —
копались в земле.
Нынче сидят
караулом в Кремле.
То-то в Кронштадте
били своих.
Кто-то «полундра-а!» кричал,
но затих.
Были товарищи —
стали враги.
Стало быть левые —
обе ноги.

1964

Ночь

Поклонялась ночь Марксу-Энгельсу,
велелепная, как стихарь.
В колокольне сердца в чугунную рельсу
тарабанил глухой звонарь.
Поклонялась ночь, главной улицей
протолкнула ком слёз.
Молод ты ещё так сутулиться,
черноусый зис-водовоз!
Сорок с лишним святейших отпраздновав дат,
в срок меняя резину истёртую,
ты какую в бочонке привёз наугад
сорок ведер — живую иль мёртвую?
А у нас нету вещих божественных гор,
а без немцев и не было б горя.
Приключился в России торжественный мор
от утопии Томаса Мора.

1964

Яков и Карла

Экой старик! Видно добрую душу!
Будь же ты счастлив! Торгуй, наживай!

Н. Некрасов

Дядюшка Яков, знаком тебе Карла,
немец мудрёный, мурло в бороде?
Он-то с высот своего «Капитала»
добрую душу в тебе проглядел.

«У дядюшки Якова хватит про всякого…»
Экой ты, доброй души старикан.
Всё отберут. И лошадку каракову.
Тут и дорога тебе — в Магадан.

Видно, что лаком кус им твой, Яков.
Станут товаром своим торговать:
мелки идейки, брошюрки, статейки…
Что им и душу, и рОдную мать
«по грушу, по грушу» купить, сменять?

1964

Всевобуч

На душу каждую придётся по удушью.

Нас всеоружье привело
принять мучительную схиму:
лицо отшельником ушло
в противогаз Осовяхима.

Эй, горожанин!
Видишь в тумане:
шагают Пети, шагают Вани.
Сова отрастила — хобот слона,
в спину толкает родная страна.
Может, у ангелов лица эти?
Может, только у дяди Пети?
Может, только у дяди Вани?
Эй, горожанин!
Слышишь в тумане:
«Наше прибежище —
газоубежище…»
Встали все разом
в противогазах.
Газы!

1961

* * *

Участковый пьяного волочит,
тянет долго, тянет далеко.
Участковый тоже выпить хочет,
быть собакой тоже нелегко.

Город спит, налогом заколоченный.
Пёс устало рвётся на цепи.
Пьяный крик на улице: » Все — сволочи!..
Умирал ямщик в глухой степи-и…»

Умирая, думал — Бог поможет…
Здравоохранение спасло!
И теперь он по субботам возит
кинопередвижку на село.

1960

Жилгородок

Здесь каждая семья — отец и мать
(ребёнок, женщина, мужчина).
Пришла народная дружина —
не ведает, кого имать.
Все заперлись и в грязные портьеры
вперили злобные зрачки.
Фурье не вышел там, где руды кирпичи
сплетают чудо-фаланстеры.

1963

Весна

Весна! Посвистывают розги.
Хрипит дыхание в груди.
В немом остеклeневшем мозге
разлились вешние пруды.

Глядит околица глазами,
позеленевшими от грёз;
и по пруду под парусами
плывёт коробка папирос.

Ботинки чавкают по грязи.
Желудок бурно восстаёт.
Седой старик на унитазе
про солнце жаркое поёт.

1961

Редакционные материалы

album-art

Стихи и музыка
00:00