152 Views

Эдвард Филд. Франкенштейн

Монстр бежит из темницы, в которую заключил его Барон,
создавший чудовище с грубыми стежками и кнопками,
торчащими по обе стороны шеи, в том месте,
где голова одного трупа была пришита к туловищу — другого.

Его преследует толпа невежественных поселян,
которая считает его злым и опасным чудовищем,
так как он уродлив и издаёт уродливые звуки.
Они размахивают дубинами, головнями и граблями,
но он спасается от них и видит хижину, крытую соломой,
убежище старого слепца, играющего на скрипке
«Весеннюю песню» Мендельсона.

Услышав приближение чудовища,
слепец приветствует пришельца и берёт его за руку:
«Входи, приятель! Ты, должно быть, устал».
И сажает его за стол. Он давно мечтал о ком-либо,
кто мог бы разделить его одиночество.

Монстр, который никогда не встречал ласку
(Барон был жестоким), каким-то образом воспринимает её,
к тому же, не имея никаких враждебных инстинктов,
он и ни смог бы нанести урона старику,
ибо несмотря на чудовищный вид, обладал нежным сердцем:
кто знает, чьё сердце билось у него в груди?..

Старик протянул ему горбушку хлеба: «Ешь, приятель!»
Но монстр в ужасе отпрянул, рыча.
«Не бойся, приятель! Есть — хорошо-о-о».
И слепец показал ему, как надо есть.
Успокоенный монстр стал есть и произнёс:
«Есть — хорошо-о-о», пробуя слова на слух и найдя,
что и слова звучат — хорошо…

Старик предложил ему стакан вина:
«Пей, приятель! Пить — хорошо-о-о».
Монстр с громким шумом втянул жидкость и произнёс
своим низким, безумным голосом: «Пить — хорошо-о-о».
И улыбнулся, быть может, в первый раз в своей жизни.

Затем слепец вставил монстру в рот сигару
и поднёс зажжённую спичку, которая осветила его лицо.
Монстр, помня факелы поселян,
в страхе отшатнулся назад и замычал.
«Не бойся, приятель! Курить — хорошо-о-о».
И старик продемонстрировал ему свою сигару.
Монстр сделал пробную затяжку, пыхнул дымом
и с широкою улыбкой произнёс: «Курить — хорошо-о-о».
Затем откинулся на стуле, как банкир, попыхивая сигарой.

Старик снова заиграл на скрипке
«Весеннюю песню» Мендельсона, и слёзы выступили
в печальных глазах монстра, пока он размышлял о камнях,
брошенных в него из толпы, об удовольствии застолья,
о чудесных новых словах, которые он усвоил,
и свыше всего — о друге, которого он приобрёл.

В то же время он не в состоянии предвидеть,
будучи простаком, который верит только в сиюминутное,
что толпа отыщет его и будет преследовать до конца
его неестественной жизни, пока, настигнутый у края бездны,
он не сорвётся в пучину, навстречу своей гибели.

Эдвард Филд. Возвращение Франкенштейна

Он не погиб в пучине, у мельницы,
куда сорвался, преследуемый
дикой толпой поселян.

Каким-то образом он уцепился за выступ скалы
и ждал, пока поселяне уйдут прочь.

И когда он выбрался наверх, он навсегда стал иным:
его мягкое сердце ожесточилось,
и он, в действительности, был теперь — монстр.

Он возвратился, чтобы мстить им,
чтобы швырнуть ложь о братской любви
в их ясные христианские лица.

Не была ли его плоть прежде
плотью самых злых преступников,
каких только смог отыскать Барон?

Ведь любовь не обязательно присуща человеческой плоти:
их ненависть теперь стала — его ненавистью,

так что он начинает — новую карьеру,
его прежняя — состояла в том, чтобы быть жертвой,
добрым существом, который подвергнут страданиям.

Теперь, более не преследуемый, а преследующий,
он стал хозяином своей судьбы
и знает, как быть искусным и хладнокровным,

утратив даже искру воспоминания
о старом, слепом музыканте,
который однажды по-братски приютил его.

Его идея — если его миссия имела какую-либо идею —
дать им почувствовать, каково быть преследуемым,
наводить на них ужас,
уничтожать их повсюду.

Может быть, тогда проснётся в них
толика любви и милосердия к постороннему.

Лишь страдающие имеют склонность к добродетели.

Эдвард Филд. Ослы

Они не безмолвны, как рабочие лошади,
равнодушно влекущие телегу или плуг.
Ослы не покоряются просто так
и денно стенают под своею ношею,
ибо они — чувствительны.
Да, они тонко организованные животные,
хотя и не настолько разумны,
чтобы считать деньги
или спорить на религиозные темы.

Смейтесь над ними, когда они орут,
но знайте, что они — рыдают,
когда издают этот звук,
так похожий на нечто среднее
между хлюпаньем водяной помпы
и завыванием судовой сирены.

И когда я слушаю их рыдания,
я внезапно замечаю
их грустные глаза и нелепые уши,
их недоразвитые туловища,
будто они никогда не выросли,
а остались детьми, что, по сути, так и есть;
и будучи не поняты, как дети,
принуждены идти в гору,
неся на своих спинах людей и поклажу.

Как-то я рад, что они не покоряются без протеста,
хотя их вопли никогда не были услышаны,
ибо их погонщики — одни из самых глухих.

Я уверен, что ослы знают, какою должна быть жизнь,
но, увы, они не принадлежат себе;
была бы их воля, я не сомневаюсь, —
они проводили бы время в поле, среди цветов,
целуясь друг с другом, и, быть может,
даже пригласили бы нас составить им компанию.

Ибо никогда не дадут они нам забыть,
что им известен (как известен каждому,
кто сохранил детскую наивность) —
намного лучший способ жизни;
вы можете быть уверены в этом,
когда они останавливаются на своём пути
и трубят, и трубят, и трубят…

И если я попытаюсь объяснить им,
что труд не только необходим, но и полезен,
я боюсь — они не согласятся и лягнут меня
своими задними копытами в качестве комментария
к моему глубокомыслию.

Так что они пребывают вопиющими и несчастными,
и их погонщики, которые равным образом
убеждены в своей правоте,
стегают их и — ничего не слышат.

Редакционные материалы

album-art

Стихи и музыка
00:00