124 Views

Зачин.

Было это в такие давние времена, что и старики припомнить не могут. Тогда люди и лес в согласии жили, дети без боязни в пущу ходили, волков и медведей никто не боялся, зайцев и уток за дичь не считали, а рыбы в реке было столько, что и на лодке не проплыть. Одним словом, хорошие то были времена. И жил тогда один князь по имени Берендей, про прозванию Мудрый, и правил он справедливо своими боярами, да крестьянами, да челядью домашней. И было в его княжестве благолепие и порядок, сильные слабых не обижали, и сами не в накладе были.
И жить бы им долго и счастливо, но случилась беда. Царю той земли приглянулись владения Берендеевы, леса изобильные, реки чистые, озера глубокие, люди старательные. Тогда пошел он войной на Берендея, ударил силой превосходящей, пожег дома и пашни, порубил леса, людей в неволю взял. Немногим удалось спастись, князю Берендею, его домочадцам, дружине храброй  и слугам верным. Бежали они далеко, зашли в самую чащу лесную. Собрал князь Берендей людей вокруг себя и говорит:
— Други мои милые, соратники верные, жена любимая, детишки малые! Не удалось нам княжество от врага уберечь, остались мы без родины-матери, значит, придется нам дом свой заново строить. Здесь нам и жить, здесь и град свой основать, здесь и детей растить, и песни складывать. А посему быть здесь граду Берендееву как столице  моей, а мне – царем Берендеем именоваться. А царство мое будет Заповедное, ибо злу да неправде сюда ходу не будет.
И стало все по его воле. Основал он Берендеев град, где и поселился сотоварищи. Жили скромно и трудно, но справедливо. Порядки у царя Берендея были прежние, и всякий человек, к труду и истине приученный, мог в том царстве основаться. И стала вокруг того града расти Берендеева слободка, где жили люди ремесленные – кто по камню, кто по дереву, кто по кости, кто по прочей красоте всякой, а еще люди торговые со всех краев мировых понаехавшие. Опасаясь врагов своих, повелел царь Берендей поставить Богатырскую заставу у самого въезда в свое царство. Жила там его дружина верная, крепко стерегли они свои пределы, высоким да частым забором обнесенные. Не мог мимо них ни зверь лесной проскочить, ни птица пришлая пролететь, а уж злые враги и подавно. С тех пор так и повелось в Заповедном царстве Берендеевом, что стоит Богатырская застава у въезда в царство, и всякого, кто появится, спрашивают богатыри, зачем-де пожаловал, с миром пришел или без, людей посмотреть да себя показать, или с какими другими намерениями. Зато в царстве порядок, бояться людям нечего, стоят палаты огромные, богатые, ходят меж них люди важные и степенные, гуляют молодки да нянюшки с детьми малыми, а воров и лиходеев, сплетников да завистников и в помине нет.
Вокруг Заповедного царства течет река по прозванью Нара. Сама быстрая, чистая, берега лесом поросли, в заводях рыба водится. Тому, кто в Берендеевой пуще обосновался, поди плохо – в лесу грибы-ягоды, дичь всякая, а из лесу вышел – тут тебе и река-озеро, и солнышко красное ласково светит. А и к соседям заглянуть не зазорно – по мостку через речку и уже в Заповедной чаще оказался. Деревья там вековые, дух здоровый да прекрасный стоит, река быстро бежит. Кому уединения да тишины захотелось, туда прямая дорога.
Но люди-то по-всякому приезжают, одни дела пытают, другие от дела лытают, а жить любому хочется. Стоят в поле Луговины, и живут в них люди нравом веселые, душою щедрые, и кругом удачливые. Поля лесом окружены, до Берендеева града и слободки — рукой подать. Вот и ходят люди добрые – кто по делам, кто в гости, а кто и просто душой развеяться. Да и есть где – на Потешном Дворе, по личному повелению царя Берендея построенному. Всякому богатырю найдется тут место распотешиться —  и забавы молодецкие справить, и от трудов праведных отдохнуть, и детишкам побаловаться, и женам к товарам прицениться, и девицам поплясать. Повелел царь Берендей, что ежели кто в его царство с добром приходит, так и по собственной воле с добром уходит, а коли уходить не хочет, а погостить желает, то может на постоялом дворе остановиться али в слободском домике на постое пожить. А по совести говоря, в Заповедном царстве всякому хорошему человеку рады и по сей день привечать готовы. В этом и не сомневайтесь.
Через озера дивные, леса густые, по дороге прямой и ясной, от заката на рассвет ежели идти, попадешь в Заозерье. Есть и тут где глазу и духу разгуляться – по одну руку речка течет, по другую – лес шумит, и на сердце спокойно, и душа не болит. Одним словом, благолепие, и чего только ни возжелаешь, все есть.
Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Не одним днем Заповедное царство строилось, не одна вода вдаль утекла, не одно дерево в землю ушло, пока новые детишки народились – те, что войну страшную да путь-изгнание не помнили, а всю-то любовь свою в эту землю вложили. Но уж и благодарна она им сверх меры всякой – и красотой чарует, и просторами манит, и тишиной балует, и плодами лесными и гадами  речными одаряет – только радуйся. А кто построиться не успел – так тому мир поможет: кто советами добрыми, кто планами затейливыми, кто мастеров присоветует, кто что нужное подарит. Люди, хоть и непростые, но душой не мелкие и нравом не чванливые – сами живут и другим не мешают. А им в помощь – мастера на все руки, всем ремеслам обученные, слуги царевы расторопные да услужливые, дружина богатырская охранная, купцы с товарами, словом, все им на радость.
Вот живут жители Заповедного царства Берендеева и нарадоваться не могут. Мало того, что самим хорошо, так у них душа за всех болит. Издал тогда царь Берендей указ и повелел в том указе следующее: что ежели кто захочет от беды-несправедливости, притеснения городского или по нраву своему в его царстве поселиться, то он-де, царь Берендей сотоварищи, этому только возрадуется. Полетели гонцы во все концы страны русской, а то и за пределы ее, и воспрял народ духом, ибо есть еще места заповедные, звери непуганые, люди недюжинные. И кому хотелось, пошли в Заповедное царство царю Берендею челом бить, на постоянное житье селиться. А ведь таким богатырям сердце радуется. Вот и жители Заповедного царства гостей приветили, да и сами не внакладе остались – у добрых людей новому да хорошему чему ж не поучиться?
Как сказка сказывается, так и дело делается. Живет себе царство Заповедное, добра наживает, гостей принимает, сами в добром здравии и вам того желают. Тут и сказке конец, а жизнь только начинается. Доброго к нам пути!

Сказка 1. Про то, как родилась Аленушка, богатырица и красавица

Сказка – ложь, да в ней намек, добрым молодцам урок. Это еще старики говорили, ну да кто ж их слушает.
Давным-давно жила в Луговинах одна семья крестьянская, роду хорошего, трудолюбивого, нраву незлобивого. С утра-спозаранку в поле работали, в лесу заповедном силки ставили, рыбку в Берендеевой заводи на мякиш приваживали. И так-то день-деньской в трудах и бывали. А к вечеру соберутся, семья-то большая, да одни сыновья. Как песню затянут, отец и мал-мала меньше, да материн голосочек хорошо слышно, так вся деревня и послушать приходила. Одно горе – уж больно им дочку хотелось. А все никак оно не дается, уж и на богомолье в места святые ходили, и по траве росяной бегали, а бог им счастья не дает. Кручинились они, отец-то с матерью, да делать нечего, живут-поживают. И вот как-то раз пошла жена незлобивая Настасьюшка в лес по грибы. Сама и не заметила, как в самую глушь Берендеевой пущи забрела, идет, ягоды-грибы собирает, вокруг себя ничего не видит, думу свою грустную думает. А деревья все темней, лес все глуше. Споткнулась Настасьюшка о корень древесный, да так и встала как вкопанная – шумит пуща черная, свету белого не видно, и куда ни глянь, все деревья ровно забор частый стоят. Испугалась Настасьюшка, что не выберется, дети сиротами малыми останутся, и вдруг слышит тоненький голосок:
— Не бойся, Настасьюшка, я тебя выведу.
Оглянулась Настасьюшка, а вокруг – никого. А голосок-то все одно:
— Не бойся, милая. Я тебя выведу, путь-дорогу домой укажу.
Тут Настасьюшка видит, что бояться нечего, и спрашивает:
— А ты кто будешь, зверь лесной или дух неведомый?
Засмеялся голосок тоненько и отвечает:
-А ты под корнями-то взгляни, меня и найдешь!
Наклонилась Настасьюшка и видит: сидит у корней мышка серенькая, на задних лапках покачивается, передними перебирает. А на голове-то у ней коронка золотая, с каменьями драгоценными, те изнутри светом диковинным светятся. Поняла Настастюшка, что непростая мышка, а сама Царица-мышь к ней на помощь пожаловала. Склонилась Настасьюшка еще ниже и говорит:
— Спасибо тебе, Царица-мышь, за заботу великую. И впрямь — потерялась я в лесу твоем – думку свою грустную думала, дорогу не примечала, да прямиком к дому твоему вышла. Ты уж меня, глупую, прости.
Покачала головой Царица-мышь да и говорит:
— Знаю я, Настасьюшка, о чем думку грустную думаешь. Хочешь, из лесу выведу да помогу. Только когда на опушку выйдешь, на меня не смотри и не оборачиваясь домой иди. Через год родишь дочку – краше да умней во всем Заповедном царстве не будет. Что другим год, твоей ненаглядной лапушке три будет. Возрастет она в красавицу первейшую и исполнится ей пятнадцать годков. Тогда возьми ее за руку и приведи в Берендееву пущу, да у корней заветных одну оставь. Дальше – не твоя забота. Будет твоя дочка выше всех сидеть, на мир глядеть.
Испугалась было Настасьюшка – как же дочку любимейшую, ягодку ненаглядную в чаще лесной на погибель души, зверям на съедение оставить, да выхода нет, вот и пообещала Царице-мыши, что все по уговору сделает. Обрадовалась Царица-мышь и говорит:
— А теперь иди, куда мой хвостик указывает, авось и не заметишь, как до дому дойдешь.
Пошла Настасьюшка за мышиным хвостиком, а та прытко поспешает, так что и не успеть. То тут мелькнет, то там померещится. Бежит Настасьюшка, ног под собой не чует, уж больно домой хочется, да и не заметила, как на опушке леса оказалась. Хотела было назад обернуться да Царицу-мышь отблагодарить, да вовремя спохватилась и скорее домой побежала.
Минул годочек и родила Настасьюшка дочку – и впрямь, как старики говорят, ни в сказке сказать, ни пером описать: всем хороша. Личиком ровно луна светлая, щечки зорьки алей, глазки словно река в ясный день переливаются, тело белое да круглое, словно булка сдобная. Стала девочка подрастать, так и наибольшие чудеса происходят – что другим деткам год, то Аленушке – три. Головка у ней светлая, ума в ней палата, что ни день, ходят к ней стар да мал советоваться. И в семье дочка меньшая да любимейшая: отец и братья старшие, а их числом семеро, души в ней не чают. Одна Настасьюшка то и дело хмурится да покрикивает. Памятны ей слова Царицы-мыши, все по ее, по-мышиному выходит. Не сказала Настасьюшка никому про уговор с Царицей, а время идет, исполнилось Аленушке пять годков, да только на вид ей и будто пятнадцать уже. Пуще прежнего закручинилась Настасьюшка. Вот подходит Аленушка к ней и спрашивает:
— О чем грустишь-печалишься, матушка моя милая? Может, я смогу горю твоему помочь?
Вздохнула Настасьюшка тяжело, да и говорит:
— Как же мне не грустить, не печалиться. Должна я сокровище свое, дочку ненаглядную в лес ненавистный на погибель свести. А отказаться не могу – дала я слово Царице-мыши, что точь-в-точь сделаю, как она велит.
И рассказала Настасьюшка дочери своей умной, как дала она обещание Царице-мыши.
Говорит Аленушка:
— Не давши слово – крепись, а давши слово – держись. Чему бывать, того не миновать. Видно, и впрямь, пора нам с тобой в дорогу собираться, матушка моя милая.
Заплакала Настасьюшка, а делать нечего. Пошли они в лес, Аленушка впереди, Настасьюшка позади, идут, а пуща все темнее делается. Вот уже и неба за деревьями не видно. Глядит Настасьюшка – вот и дуб тот с корнями огромными, а у корней ровно свет горит, в пещеру подземную заманивает. Подошла Аленушка к дубу, поцеловала Настасьюшку и говорит:
— Не печалься, матушка моя милая, все хорошо будет. Чует мое сердечко, не на погибель меня Царица-мышь зовет. А теперь иди и назад не оборачивайся, на опушку леса тебя ноги и выведут. В Берендееву пущу не ходи, и отцу с братьями закажи – ждите меня там, в Луговинах. Бог даст, еще не раз повидаемся.
Поклонилась Аленушка, да и вошла в пещеру, а свет погас. Повернулась Настасьюшка спиной и бегом вон из лесу. Не помнила, как домой прибежала, а когда муж с сыновьями домой воротились, да узнали, что с Аленушкой приключилось, зарыдали-заплакали, да только слезами горю не поможешь. Так и остались они жить ровно сироты без любимой доченьки да сестры разлюбезной.
Много ли, мало ли времени прошло, а случилось беда в Заповедном царстве. Собрался иноземный царь страны за лесами-за туманами войной пойти на Берендеево царство. Красота заповедная ему, вишь ты, приглянулась, Заозерье с Луговинами, Берендеева пуща да Заповедная чаща, а пуще всех – великий град стольный Берендеев. Не спит, не ест, войско собирает, со всех краев сопредельных, со всех земель подвластных – и христиан добрых, и басурман лютых. Собралось войско неисчислимое, заполонили места окрестные, подошли к заставе Богатырской, а ворота закрыты. Стоит на стене сам царь Берендей, иноземцев спрашивает:
— Зачем к нам в Заповедное царство пожаловали? С добром али со злом?
Отвечает ему царь иноземный:
— Пришли мы твое царство воевать. Хочешь – добром отдай, а не хочешь добром – все равно по-моему выйдет, да только все тут и поляжете. Возьму твое царство в плен, жить буду в твоем терему, жену да детей, да домочадцев твоих во дворе на цепь посажу, нивы твои пожгу, людей мечом посеку, лес на щепу пущу, озера выплескаю, речку запружу – ни слова доброго о тебе не останется. Лучше уходи подобру-поздорову.
Усмехнулся тут царь Берендей и говорит дружине своей богатырской:
— Велико наше царство Заповедное, а стыд  — еще больше, ежели землицы родимой, домов своих, матерей да детишек малых не защитим. С богом, братие!
И завязалась битва жестокая. На одного богатыря из дружины Берендеевой – по пять молодцев из войска иноземного. Вот бьются они полдня, бьются день, уж и ночь наступила, месяц вышел, а сеча идет, не останавливается. Вот уж и заря забрезжила, стала дружина Берендеева уставать, да назад к заставе Богатырской отступать. А у царя иноземного воины свежие подходят, еще сильнее мечами машут, палицами крутят. Оттеснили они царя Берендея сотоварищи к самим воротам, того и гляди – полягут богатыри все до единого, и откроются ворота в царство Заповедное. И вдруг, откуда ни возьмись, выезжает из лесу девица – сама в кольчуге да в шлеме, росту великого, в одной руке меч горит, в другой – щит блестит, лицом грозная, глаза молнии мечут. Да как вскричит она громко, аж враги со страху в траву полегли:
-А ну прочь пошли от царства Заповедного, царю Берендею завещанного! Мы на вашу землю рот не разеваем, да и на нашу не дадим! Уходите подобру-поздорову, пока целы.
Засмеялся царь иноземный и отвечает:
— Нам ли девицы бояться, коли мы самого царя Берендея не боимся!
Взмахнула тут девица мечом, и полегла половина иноземного войска. Взмахнула вдругорядь – полегла вторая. Остался царь иноземный один, огляделся по сторонам – нет никого. Говорит ему девица:
— Ну что, царь, я ли не была права! Убирайся в свою землю, да больше нашу не топчи.
Тише воды ниже травы побежал царь иноземный восвояси. А девица с коня спешилась, царю Берендею да дружине его храброй в ноги поклонилась и говорит:
— Не гневись, царь-государь, что припоздала я, из самой пущи да лесной чащи к вам на помощь ехала. Да только в другой раз ты меня сам позови. Вот тебе свисток волшебный, никому не давай, пуще глаза береги. Ежели станет тебя вражья сила одолевать, стань на восход лицом и свистни, а я уж непременно приду.
Поклонилась девица еще раз до земли, села на коня и в лес поехала.
Окликнул ее царь Берендей вослед:
— Девица красная, лицом пригожая, речью благолепная, умом светлая – чья же ты такая будешь? Кого благодарить, кого в песнях славить?
А девица и отвечает:
— Звать меня Аленушка, я Настасьюшкина дочка, живу в лесу, служу Царице-мыши. А благодарить меня не надобно, песни хвалебные петь нужды нет – было бы в царстве Заповедном спокойно, люди накормлены-напоены, отец с матерью и братьями любимыми здоровы, и на том спасибо.
И со словами этими исчезла Аленушка в лесу, ровно ее не было. Разинула дружина богатырская рот, да сами все видели, потом детям и женам пересказывали. Обрадовались мать и отец Аленушкины вместе с братьями ее старшими, что жива их доченька ненаглядная, что службу свою неподкупную на благо земли родной несет. Всплакнула, однако, Настасьюшка, что дочку свою милую не повидала, не обняла, к сердцу материнскому не прижала, да видно, судьба такая.
И еще одно сердечко в тот час сильно забилось. Стоял в дружине богатырской сын царя Берендея, Глебушко, меньшой да самый любимый. Глянулась ему Аленушка несказанной своей красотой, умом да статью. Полюбил ее Глебушко всей душой, жить без нее не может. Да только это сказка новая, сказывается быстро, да делается не быстро. А кто слушал, тот и еще подождет, такая уж у нас в Заповедном царстве присказка есть.

Сказка 2. Про то, как Аленушка домой воротилась, да и заневестилась

То была сказка старая, а вот есть и новая. Кто старую не слушал, пущай у других поспрошает, а кто слушал – молодец, по умению и награда.
Долго ли коротко ли, а соскучилась Настасьюшка по дочурке своей милой, щемит у ней сердечко, совсем невмоготу стало. Здоровьем слаба стала Настасьюшка, забоялась она, что дочку не увидит. Забыла Настасьюшка, что Аленушка говорила, мол, в лес не заходить, в пущу не забегать. Рано утром собрала она узелочек, да и пошла в Берендееву пущу. Идет-бредет, уж и дорогу потеряла, а дуба того заветного все не видно. Заплутала Настасьюшка совсем, а день к исходу клонится, деревья кругом все чернее, вершинами над головой смыкаются, за подол ветвями цепляются. Страшно стало Настасье, да и силенок ей не хватает. Села она на землю, головушку свою седую на руки уронила и заплакала слезами горючими. И вдруг, как в прошлый раз, слышит она голосочек тонюсенький:
— Настасьюшка, голова горемычная, что плачешь, слезы льешь?
Вздохнула Настасьюшка и глядит – стоит около нее Царица-мышь, лапки сложила, коронка у ней так и горит.
— Ах, Царица-мышь, владычица полей и лесов великая, тебе ли сердце материнское не понять? Али у тебя самой мышаток маленьких не бывает, али ты к ним сердечком своим отколь ни есть, не стремишься? Забрала ты у меня дочку мою любимую, меньшую да ненаглядную, утешенье мое на старости лет.  Выросла из нее царь-девица знатная, ума палата, сила великая, душа просторная, да только счастья простого женского нет ей, видать. Уж и в возраст взошла, когда сваты в ворота заглядывают, а она у тебя одна-одинешенька в лесу сидит, на деревья глядит. А мне-то как внучков от любимой доченьки потетешкать охота, да, видно не доживу. Мне бы на нее хоть глазком одним посмотреть, да по щечке румяной погладить.
Покачала Царица-мышь головой и говорит:
Ох, не к добру ты, Настасьюшка, в лес пришла, дочурку свою умную не послушалась. Да только и мое сердце материнское не камень, на просьбы твои сжалилось. Смотри же, вдругорядь слово даденное держи. Ступай сейчас, куда хвостик мой укажет. Выйдешь на полянку, посреди полянки камень замшелый стоит. Ты на тот камень садись, глаза закрой, да жди. Услышишь свист великий, да шум ужасный, а сиди, не шелохнись. Как все утихнет, глаза и откроешь, и будет там дочурка твоя ненаглядная во всей своей красе девичьей. Только чур, домой не зови, да косы ее не расчесывай, а то будет беда великая. Ступай себе с богом.
Махнула Царица-мышь хвостиком, пошла за ней Настасьюшка в пущу заветную, только хвостик и примечает. Вдруг выходит она на полянку светлую, а посередь полянки, как и сказывала Царица-мышь, камень серый да мшистый стоит. Села на него Настасьюшка с устатку, глаза руками прикрыла. И только успела, как поднялась буря великая, ветер неистовый, страшно стало Настасье, что и словами не передать, да только она ради дочери ненаглядной держится, глаза не открывает. Тут вот стихло все, отняла Настасьюшка руки от лица и глядит – стоит перед ней доченька ее милая, Аленушка свет-девица, и краше ее во всем целом мире нет. Глаза с поволокой, коса русая в пояса смотрит, станом гибкая, кожа белая да нежная, губки алые. Стоит и руки к матушке тянет. Охнула Настасьюшка, обняла дочку свою милую, уж и всю ее обцеловала, обтетешкала, и глазочки ясные, и щечечки гладкие. Смотрит, не нарадуется. Примечает, однако, Настасьюшка, что Аленушка, хоть к ней и ластится, и к сердцу льнет, а все ж таки грустная, да все больше молчит. Говорит ей тогда Настасья:
— Знаю я, Аленушка, отчего ты грустная-невеселая. Небось и домой хочется, с батюшкой да с братьями милыми повидаться, с девушками-подружками хороводы поводить, в зеркало на красоту свою да на наряды новые наглядеться. А и сходила бы хоть на недельку погостевать, на перинке домашней попочивать, материной еды отведать.
Еще больше пригорюнилась Аленушка, бровки свои соболиные свела и отвечает:
— Ах, матушка моя любимая, матушка моя неразумная! Говаривала я тебе тогда, да ты не послушала. И сейчас не дело говоришь – нельзя мне с тобой из лесу идти. Должна я по уговору Царице-мыши оруженосицей да слугой верной да наперсницей чуткой еще три года да три дня служить, и ежели все верно будет, возвращусь я домой, в Луговины родимые, с великой славой и богатством, да и службу великую Заповедному царству сослужу. А если слово свое не сдержу, ждут меня бедствия неисчислимые, и земля наша без моего оберега останется.
А Настасьюшке все невдомек – думает, как бы доченьку уговорить. Вот и забыла она слова заветные, что ей Царица-мышь сказала, и говорит Аленушке:
— Доченька моя милая, доченька моя ненаглядная, а ложись-ка ты головушкой мне на колени, а я косу твою расплету, волосы материнским гребнем расчешу, да и заново сплету – краше прежнего будет.
Положила Аленушка голову матери на колени, расчесала Настасья дочерину косыньку, и забыла Аленушка обещание, Царице-мыши даденное. Собрались они вскоре и домой пошли, и привела Настасьюшка дочерь свою любимую в Луговины.
Сбежался народ на чудо предивное смотреть – идет девица красоты неописанной, силы немерянной, трава перед ней расстилается, дубы в ноги кланяются, солнце и то прижмурилось.
Вошли они в дом, а Аленушка головой и притолоки не задела – будто и не уходила вовсе. Тут, конечно, и батюшка и братцы ее набежали, целуют-обнимают, в гости в свои дома ведут. Пир по всем Луговинам горой, о чем весть в стольный град Берендеев своим чередом дошла. Как прослышал про то Глебушко, сын Берендеев, так сразу у отца в Луговины запросился.
Вот приехал Глебушко в Луговины и видит – работают в поле люди, далеко видать, а посередь поля девица одной рукой жнет, другой снопы складывает, да так ладно, что и не описать. Подъехал Глебушко на княжьем своем коне поближе и спрашивает:
— А не тяжело ли тебе девица-красавица, одной рукой жать, а другой снопы складывать?
Усмехнулась Аленушка и отвечает:
— А ты сам и попробуй – и мне подмога будет, и силу свою богатырскую проверишь.
Спешился Глебушко, взялся за дело крестьянское, да так и остался. Уж и пот с него градом, уж и сила богатырская на исходе, а Аленушке уступить стыдно. Вместе и с поля ушли, проводил Глебушко Аленушку до ворот и говорит:
— Буду завтра сватов к тебе засылать, красавица. Да прежде спрошу, а ты честь по чести отвечай – пойдешь ли за меня замуж, богатырица?
Зарделась Аленушка, что маков цвет стала, а еще милее кажется. Глазки ясные потупила, улыбнулась и отвечает:
— Отчего же не пойти, коли такой молодец зовет. Да только взять меня ума не много надо, удержать – вот труд богатырский.
Взыграло сердце Глебушка, он и говорит:
— Я тебя держать не буду, коли любишь, сама останешься, а коли не любишь, так и спросу нет.
Покачала Аленушка головой, да и ушла в дом. А Глебушко  в палаты царевы воротился, отцу-матери в ноги поклонился и просит сватов засылать. Понял царь-отец, что меньшой его сынок счастье свое единственное нашел, и перечить ему не стал. Вышло все честь по чести, стали и свадебку готовить, чтобы пир да на весь мир.
Уж и радости всем – и отцу Аленушкину, и братьям любимым, и Настасьюшке, да только Аленушка чернее тучи ходит. Спрашивает ее Настасья:
— Почто сердечко твое девичье печалится, али мы чем не угодили, али жених не доглядел?
Отвечает Аленушка со вздохом:
— Чую я, матушка, беду неминучую, чую горе горькое, помню, что слово нарушила, а какое слово дадено было, не помню. От этого и печалуюсь.
Молчит Настасьюшка, запирается, все помнит сердце материнское, да его не раскуешь.
Вот приходит раз к Аленушке Глебушко, берет ее за ручку белую и спрашивает:
— Почто сердечко твое девичье печалится, али я чем не угодил, али родители не доглядели?
Отвечает Аленушка со вздохом:
— Чую я, Глебушко, беду неминучую, чую горе горькое, помню, что слово нарушила, а какое слово дадено было, не помню. От этого и печалуюсь.
Говорит ей Глебушко:
— Пройдут скоро печали твои девичьи, как свадебку сыграем. А грусть-тоску твою я рукой разгоню. Едем мы завтра всем двором царевым на охоту в лес распотешиться, и ты с нами езжай. Будет там и матушка моя, Рогнеда, и сестры мои красные. Они тебя и утешат, и от думок печальных отвлекут, и венок из цветков лесных сладят.
Пошла Аленушка материна согласья спрашивать, да Настасье боязно стало дочку ненаглядную в лес отпускать. Упросили ее Аленушка и Глебушко, да и братья с отцом словечко замолвили. А все ж таки неспокойно у Настасьюшки на сердце и дает она Аленушке наказ: далеко в лес не заходить, в прятки не играть, и гребешок материнский пуще глаза своего беречь.
Вот поехали они все в лес. Царь с дружиной да сыновьями да боярами за собаками в чашу ускакали, а царица Рогнеда с дочерями красными, да девками-чернавками шатром на полянке расположились. Хороводы водят, песни поют, цветки лесные да луговые собирают, венки плетут. Не заметила Аленушка, пока с сестрицами Глебушка плясала, как растрепались у ней волосыньки, выпал гребешок материнский из косы, наступила Аленушка на него ножкой нечаянной и дальше пошла. Принялись девушки в прятки играть-аукаться, меж деревьев лесных перекликаться, и Аленушке с ними так весело стало, что забыла она  наказ материнский. Идет она по лесу, все дальше забирается и вдруг видит: сидит под камушком мышка маленькая, а на голове у ней коронка золотая горит, каменьями драгоценными сверкает. Враз все вспомнила Аленушка, руками всплеснула и как закричит:
— Ах, сестрички мои, ах подружки мои, да и ты, царица Рогнеда достославная! Виновата я перед вами, да только перед Царицей-мышью и того более! Забыла я о службе своей, словно ягница, за матушкой побежала, а слова своего не сдержала, за то и ответ. Ухожу я за леса высокие, за моря глубокие, за луга далекие, за земли неведомые на тридцать лет и три года. Не увижу я больше Глебушка своего суженого, не увижу края родимого. Только если придет беда великая, орда неисчислимая, напасть неотвратимая, свистнет царь Берендей, тогда три раза приду, а больше не смогу, кончится моя сила великая, вся в землю родную перейдет, да там и останется. Не видать мне больше ни отца, ни матушки, ни братьев любимых, а что дальше будет – мне неведомо!
Сказала так и на месте сгинула, ровно ее и не было. Прискакал тут Глебушко, спешился, упал на полянку и зарыдал-заплакал по невесте своей красной,  да только слезами горю не поможешь. Делать нечего, возвращаются они в грусти великой домой, а сердце материнское вещун, и выходит им Настасья навстречу, а сама уж все знает-догадывает. И понятно ей, что опять по-мышиному вышло, да поздно.
Вот и правду старики говорят – если ума нет, то и к старости не наживешь. А еще говорят – кому что на роду написано, то и будет. Да только это уже совсем другая сказка.

Сказка 3. Про то, как Глебушко за Аленушкой ходил

Сказка сказкой сказывается, а жизнь былью делается. А что было, то быльем поросло. Это присказка, а сказка еще будет, смекай да слушай.
Прошло с тех пор три года да три дня, да только нет никому утешения. Как сгинула дочерь любимая, слегла Настасьюшка, да больше и не вставала. Подкосились у ней ноженьки, допрежь такие резвые, по лесу-чаще исхоженные, ослепли глазоньки, допрежь такие зоркие, об Аленушке выплаканные. Лежит Настасьюшка, света белого не видит, себя корит-винит, совсем со свету сжила.
А в стольном граде Берендеевом живет-мается славный Глебушко. Не может он никак невесту свою милую, богатырицу и красавицу Аленушку, забыть. Уж и чем его только матушка любезная Рогнеда и ее нянюшки ни потчевали – цветками-позабудками, одолень-травой, корнями сонными, а все не помогает. Уж и как его батюшка и слуги его верные ни ублажали – скоморохами озорными, гуслярами слепыми, коробейниками бывалыми, а все без толку. Сидит Глебушко день-деньской в горнице, ни на кого не глядит, ничего не ест, усох в половину богатырского здоровья.
Вот как-то ночью темной заскребся будто кто-то в уголку горницы. Смотрит Глебушко – стоит перед ним крохотная мышь, а на голове у ней коронка золотая горит. Понял Глебушко, что к нему сама Царица-мышь пожаловала, склонился ниже полу и спрашивает со вздохом:
— Ах, Царица-мышь великая, за тем ли пришла, чтобы на мое горе горькое посмотреть да порадоваться?
Отвечает ему Царица-мышь:
— Не затем я пришла, чтобы на тебя горемычного смотреть, а затем, чтобы вам, людишкам, что слова держать не умеют, в беде помочь. Что дома без толку сидеть – так Аленушку не вернешь, да и себя вконец потеряешь. Вспомни, что тебе разлюбезная твоя говорила – удержать, вот труд богатырский, а в тебе ровно ничего и не осталось, ослаб да усох. А иди-ка ты, Глебушко, на реку Нару поутру, до света, да кунайся в нее три раза с головой, да росой медвяной умывайся, да в траве покатайся – лучше прежнего будешь. А как обратно в силу взойдешь, разыщи в Заозерье старуху-ведуху. Живет она на отшибе, у самого леса, из избушки никуда не выходит, ни с кем дружбу не водит, и тебя не приветит. Ну да ты не пугайся, а берись за дело, а потом уж и говори – мол, хочешь Аленушку домой вернуть, к отцу-матери, в царство Заповедное да к сердцу молодецкому. Авось она знает, а мне то неведомо. Была мне Аленушка оруженосицей верной, наперсницей чуткой, да слова не сдержала, свела ее Настасьюшка неразумная домой, и кончилось мое колдовство, а началось колдовство иное, темное да злое. Живет твоя Аленушка за лесами высокими, за морями глубокими, за лугами далекими, за землями неведомыми, в полоне у царя Кошевера. И будет твоя Аленушка тридцать лет ему верой-правдой служить, от врагов оборонять, в черном теле жить, света белого не видеть. Боится царь Кошевер ее силы богатырской, держит в цепях в подвале, словно медведицу дикую, волосынек ей никто не чешет, лица белого не моет, вот и стала твоя  Аленушка впрямь медведица дикая. Не ровен час, шерстью зачнет обрастать. Так что ты, богатырь, уж поторопись.
Встрепенулся Глебушко, склонился вдругорядь ниже низкого перед Царицей-мышью и говорит:
— Спасибо тебе, Царица-мышь великая и сердцем незлобная, за твою заботу о нас, неразумных. Научила ты меня как жить, и на том спасибо. Сей же день побегу в реке Наре силу накупывать, да старуху-ведуху разыскивать. Нет мне жизни без Аленушки, нет мне и смерти без Аленушки!
Побежал Глебушко до свету на реку Нару, все как Царица-мышь велела, исполнил, и стал богатырем великим. Шумит силушка в руках и ногах, бродит ум в голове. Сел Глебушко на коня, поскакал в Заозерье, разыскал там избушку старую да неприветливую. Глядит Глебушко – оконец-то не видно, так грязью заросли, а дверь и вовсе перекосилась. Заходит он в дом  и видит — лежит там старуха-ведуха немытая-нечесаная, неподстриженная, в чугунках паутина вьется. Ну да Глебушко ко всякому труду приученный  — он и оконца помыл, и дверь переставил, и старуху обиходил, и обед приготовил, и досыта напоил-накормил. Поела старуха и говорит:
— Сумел ты старухе-ведухе угодить, может, и я тебе чем помочь сумею. Зачем пожаловал, зачем старость мою приветил?
Отвечает ей Глебушко:
— А пожаловал я, бабушка, потому что хочу Аленушку, богатырицу и красавицу отцу-матери вернуть, в царство Заповедное, к сердцу молодецкому.
Покачала старуха-ведуха головой и говорит:
— Трудное это дело, Глебушко, колдовство великое, не нами придуманное, не нам и подвластное. Сама Царица-мышь тебе помочь не смогла, ну да я чем могу, подсоблю. Придется тебе, Глебушко, в царство царя Кошевера идти, Аленушку твою из полона горького и бесславного выручать. Где то царство расположено, я не знаю, пока семь пар сапог не истопчешь, семь пар штанов не износишь, семь кафтанов не изорвешь, — не найдешь. Да найти-то полдела, а сумей еще во дворец царский попасть, да к Аленушке пробраться. Дело это непростое, надобны тебе в нем помощники верные да неприметные. Бери-ка ты из моего дома скалку да ложку-поварешку. Никому их не показывай, а как найдешь Кошеверово царство, достань из котомки и погладь, вот и оборотишься красной девицей, красы несказанной, умения великого. Нанимайся ты к царю по хозяйству – тесто катать да супы варить, а уж что и как – моих помощников забота. Будет царь Кошевер твою стряпню нахваливать, станет тебя спрашивать о награде, а ты и проси – мол, хочу на твою медведицу посмотреть, по шерсти ее косматой погладить. Удивится царь, но отказу тебе ни в чем не будет. А ты как в темницу войдешь, воткни в волосыньки гребешок материн, что у Настасьюшки хранится, вот и примет Аленушка облик прежний. А уж как ее вызволить, тебе Аленушка сама подскажет, ежели захочет. Да только ты ее слушайся и слово даденное держи, а не то еще хуже будет. А теперь бери мои подарки да ступай к Настасьюшке за гребнем.
Вскочил Глебушко на коня и прямиком в Луговины поскакал. Вошел к Настасьюшке в горницу, попросил материна благословенья и гребешок заветный, чтобы Аленушкины косыньки чесать. Дала Настасьюшка гребешок, на путь-дорогу благословила.
И отправился Глебушка в путь-странствие. Все земли исходил, никто не знает, где царство Кошеверово, ни имени  не слыхивал, ни людей ни выдывал. Дождь-снег Глебушку поливают, ветер-метель секут, мороз до костей пробирает, а не сдается Глебушко, все дальше стремится. Уж и семь пар сапог стоптал, уж и семь пар штанов сносил, уж и семь кафтанов изорвал, а конца-краю дороге той нет. Пригорюнился Глебушко, на пенек лесной присел, вдруг слышит голосок тоненький:
— Что, богатырушко, невесел, о чем грустишь-печалуешься?
Присмотрелся Глебушко – а у пенька того стоит мышка, лапка сложила, а на голове венец горит. Отвечает ей Глебушко не мешкая:
— Здравствуй, Царица-мышь великая.
А мышь как засмеется и говорит:
— Нет, богатырушко, я ее сестричка меньшая, Княгиня мышиная, на здешнее княжение посаженная. С чем пожаловал – с добром али со злом?
— Не со злом и не по воле своей, пришел я, Княгиня-мышь, ищу я царство царя Кошевера, сидит там  в темнице невеста моя милая, Аленушка, богатырица, красавица, хочу ее освободить, к отцу-матери вернуть, в Заповедное царство, к груди молодецкой!
Говорит тогда Княгиня-мышь:
— Знаю, я, Глебушко, про твою беду. Так уж и быть, помогу тебе, да только и ты мне подсоби – надобно нам, мышам урожай собрать, да в закрома попрятать. Коли сейчас начнем, авось  скоро управимся.
Тряхнул Глебушко кудрями светлыми и отвечает:
— Отчего ж не помочь, а уж к труду крестьянскому я сызмальства приученный.
Пошел Глебушко в поле, как зачал жать, да скирдовать, да обмолачивать, да в закрома покладывать, так быстро управился, что мышиные слуги еле за ним поспевали. Накормила Княгиня-мышь Глебушка досыта и дала ему старую мышь в провожатые. Куда хвостик указывает, туда и идти велела. Попрощался Глебушко и пошел за мышиным хвостиком, идет, а лес все глуше, все чернее, света белого не видно, коряги к лицу тянутся, ветви за одежду цепляются. Вот мелькнул хвостик мышиный и исчез. Глядит Глебушко – расступился перед ним лес глухой, вьется под ногами дорога наезженная, а вдали дворец стоит, нестерпимым блеском сверкает. Понял Глебушко, что попал он прямиком в Кошеверово царство, пора ему за дело приниматься. Достал он старухины подарки, только погладил, как оборотился красной девицей – щечки алые да гладкие, коса русая в пояса смотрит, руки белые да нежные. Пошел Глебушко во дворец и говорит слугам,  чтобы к царю Кошеверу проводили.
Как предстала девица пред царевы очи, как заговорила голоском ласковым, что желает, мол, царю прислужничать, так и спрашивает у нее царь Кошевер:
— А, что ты, девица красная, умеешь?
Отвечает Глебушко голоском девичьим:
— Умею, я, царь-батюшка, тесто катать, пироги печь, супы да жаркое варить, а умения я великого, твоим слугам не чета.
Велел царь дать ей задание, а на то задание – одна ночь сроку. Как оставили девицу одну в комнате, обернулась она Глебушком, достала подарки старухины, а те за работу принялись. Глядь – а уж и стол накрыт, пироги мясные, рыбные, стоят, блины скворчат, уха, щи, борщи паром дымят, наготовлено, что и за неделю не съесть. Отведал царь Кошевер Глебушкиной стряпни, чуть было язык не проглотил. Стал Глебушко главной поварихой, по дворцу расхаживает, во все углы заглядывает, да только Аленушки нигде не видно-не слышно.
Долго ли, коротко ли, а спрашивает царь Кошевер у своей стряпухи, какова же ей по сердцу награда.
Отвечает ему молодуха-стряпуха:
— Слыхала я, царь-государь, живет у тебя медведица дикая, страшная, росту и силы великой. Дозволь на нее взглянуть, по шерсти косматой погладить.
Удивился царь Кошевер, но велел слугам проводить девицу-молодицу в темницу глубокую, где сидит медведица на цепи.
Как вошел Глебушко в подземелье, видит – сидит на цепи медведица, росту великого, вся шерстью косматой заросла, глаз не видно. Воткнул Глебушко гребешок материн в шерсть, и вмиг обернулась медведица Аленушкой, а Глебушко вид богатырский обратно принял. Обнялись они и заплакали горько, да только слезами горю не поможешь. Спрашивает Глебушко у Аленушки, как ему невестушку-лапушку на свободу вызволить. Говорит ему Аленушка со вздохом:
— Ох, тяжелое это дело, Глебушко. Полюбилась ты царю Кошеверу в облике девичьем. Станет он к тебе свататься, станет подарки богатые предлагать. Проси у него, чтобы пустил тебя в Кладовую палату, где сокровища лежат. Не бери там ничего, кроме ключа железного, чтобы оковы мои отомкнуть, дверь из темницы отворить. Как возьмешь тот ключ, приходи той же ночью в темницу, бог даст, выйдем на волю и убежим домой в Заповедное царство.
Вышло все так, как Аленушка сказывала, да только не так. Как вошел Глебушко в сокровищницу царскую, взыграло его сердечко девичье и не удержался, взял он с собой венец алмазный царский. Вот настала ночь, отпер Глебушко все запоры, отомкнул цепи на медведице, вышли они из темницы, но только во двор вступили, как загорится тот венец алмазный светом нестерпимым, ярче солнца дневного. Проснулись слуги, набежали стражники, схватили Аленушку и Глебушка, под царевы очи привели. Повелел тогда царь Кошевер Аленушку еще глубже в подземелье упрятать, а Глебушка на куски порубить, да в лес и выбросить. Так и сделали слуги царевы – порубили тело Глебушкино в куски, в лесу на съеденье диким зверям бросили.
А что у нас говорят – на чужое добро роток не разевай, все один час – не укусишь. Кому не нравится, может и не слушать, а кому в охотку – пущай не мешает, да и не подгоняет. Всякой сказке – свой час.

Сказка 4. Про то, как Аленушка Заповедное царство трижды из беды вызволяла

Долго ли, коротко ли, а сказка все вьется да вьется. Да сколь веревочке ни виться, а все ж кончику быть. Только в нашей рассказке до конца еще ох как далече. А кто устал, так мы никого не держим, прочие же – милости просим, слушайте, что дальше было.
Вот уж семь годков минуло, с тех пор как Глебушко Заповедное царство оставил да на поиски суженой в путь-дорогу отправился. Дети новые народились, старики помереть успели, а Глебушка все нет как нет. Горюет царица Рогнеда, печалится царь Берендей: как мол-де, там, младшенький наш, сладко ли ест, сладко ли пьет, сладко ли спит. А Глебушко меж тем в кусочки порубленный в лесу диком лежит.
Одно только сердечко беду чует – Настасьюшка, здоровьем и вовсе слабая, лежит в горенке, по Аленушке да по Глебушку убивается. Однако ж тут поднялась Настасьюшка да в лес собралась, прямиком в Берендееву пущу. Идет-бредет, шатается, далеконько в чащу забралась, дороги не видно. С устатку спотыкнулась о корни, да и присела отдохнуть. Вдруг слышит Настасьюшка голосок тоненький:
— Ну что тебе, горемычная, дома не сидится, чего опять в лес пожаловала?
Смотрит Настасья – а у корней мышь серая стоит, коронкой своей покачивает, каменьями драгоценными поблескивает.
Отвечает ей Настасьюшка со вздохом:
— Прости ты меня, Царица-мышь, бабу глупую да неразумную. Тебе ли не знать, зачем в лес пришла-пожаловала. Чует мое сердце материнское беду страшную, горе горькое. Случилось дело злое-неблагодарное то ли с Аленушкой, то ли с Глебушком, да только моего разумения помочь им нет. Пришла в ножки тебе кланяться, челом бить – помоги ты им, Царица-мышь великая да милосердная.
Говорит ей на то Царица-мышь:
— Ой, и впрямь ты, Настасьюшка, неразумная да нетерпеливая головушка! Зачем в лес без спросу пошла, зачем Аленушку домой свела, зачем косыньки материным гребнем чесала, чтобы позабыла Аленушка про свое дело великое? А теперь нет у тебя силушки в жилочках, а теперь нет у тебя света в глазоньках – как Аленушку да Глебушка выручать будешь? Ведь и вправду приключилась с ними беда страшная – сидит Аленушка в подземелье, дикой медведицей рычит, лежит Глебушко порубленный в кусочки, зверям лесным на съеденье брошенный. Да делать-то нечего, придется тебе, Настасьюшка, в путь-дорогу собираться, нести весточке моей сестрице меньшой, Княгине-мыши, авось она чего да придумает.
И пошла Настасьюшка в княжество далекое, за морями, за лесами, за далекими лугами. Как ушла, так ровно сгинула – не видно ее, не слышно.
А над Заповедным царством меж тем тучи все сгущаются. Из степей чужедальних, из пустынь чужеземных собралась Орда неисчислимая, пришла на землю Русскую, растеклась, словно лужа поганая. Полегли под Ордой окрестные царства да княжества, покорились ей цари гордые да бояре строптивые, а кто не покорился – бежали далече, сколь могли. И пришли из них многие в царство Заповедное, да пали в ноги царю Берендею – не губи нас, царь милостивый, разреши от ворогов злых укрыться, авось и мы на что сгодимся. Пригрел их царь Берендей и царица Рогнеда, разрешил им домами у границ царства Заповедного селиться, на страже спокойствия народного стоять, зоркими глазами недругов высматривать, сторожевые весточки царю Берендею слать.
Вот прошло времени немного, приходят к царю гонцы с печальной вестью – подбирается Орда все ближе к царству Заповедному. Сами обликом страшные, волоса на макушке узлом собранные, глаза-щелочки горят, сабли кривые да острые, носом вокруг ведут, ровно собаки нюхают, леса заповедные жгут, землю-кормилицу ногами конскими топчут, никакого креста на них нет.  Повелел царь Берендей Богатырскую заставу сколь можно укрепить, да в лесу упоры тайные да схроны приказал поставить, чтобы там дружина лазутчиков поджидала да в оборот брала.
Пуще прежнего бежит народ в царство Заповедное, помощи у царя Берендея просит. А Орда все ближе подбирается, лазутчиков подпускает, пути-ходы в царство Берендея ищет. Да только нет тем лазутчикам хода, в лесу у них ноги спотыкаются, ветки да корни за них цепляются, звери лесные их на части рвут, птицы глаза норовят выклевать, комары – и те поедом едят. Да все ж таки много их, басурман проклятых, один упадет – враз десятеро на его место встанут.
Катится Орда перекати-поле по земле русской, вот уже у самой Богатырской заставы остановилась. Посылает наиглавнейший в Орде, по прозванью хан Бодай, грамоту царю Берендею, на стрелу насаженную. И говорится в той грамоте так:
Пришел я землю русскую воевать. Всю, что ни есть, под себя подмял, всю конями потоптал, осталось твое царство лесное Заповедное. Не покоришься мне добром – и тебя растопчу, не заплатишь дань – и тебя подомну, разжую, размозжу, кости выплюну.
Собрался люд со всех концов царства Заповедного, и сказал тогда царь Берендей слово веское, слово царское:
— Чему бывать, того не миновать. Не осталось земли русской, кроме той, что у нас под ногами лежит. Не осталось крови русской, кроме той, что у нас в жилах течет. Не осталось песни русской, кроме той, что у нас  в горле стоит. Так будем же, братие, воевать до последней капли кровушки, до последнего хрипа в горлушке, до последней земли полосыньки, а мертвые сраму не имут!
И собрался народ на войну от мала до велика, вослед за дружиной богатырской выступает с кольями-дрекольями, с вилами да топорами, с серпами да граблями. А за ними – царство лесное да луговое – звери лесные, твари луговые, птицы поднебесные, гады речные, — все землю Заповедную от ворога злого хотят отстоять.
И завязалась сеча кровавая да жестокая. И бились два воинства – царство Заповедное супротив Орды нечистой – так жестоко, что деревья вокруг попадали, озера пересохли, ветры дуть перестали, а люди выстояли. Бились до самой темной ночи, и нет никому победы-удачи. Разошлись тогда царь Берендей и хан Бодай на ночной сон, да на мертвых упокой.
Сидит царь Берендей, думу грустную думает. Видит он, что велика силища ордынская, да отступать некуда, сзади – жены да малые детушки, да старые сединушки остались, а более – никого. Помнит царь Берендей, что ему Аленушка говаривала, волшебный свисток у самого у сердца держит, да и дуть в него боязно – а вдруг не самый то край еще будет?
Только взошла зорька ясная на небо, как сошлись войска в сече новой. И бились они так жестоко, что мать-сыра-земля из-под ног ушла, а люди выстояли. Только у хана Бодая воины свежие да новые, из дальних краев на подмогу подошедшие, а у царя Берендея воины прежние да до человека сочтенные. Разошлись тогда царь Берендей и хан Бодай на ночной сон, да на мертвых упокой.
Сидит царь Берендей, думу грустную думает: то ли край наступил, то ли не край.
Только взалела зорька на небе, как сошлись войска в сече новой. И бились они так жестоко, что вода в реке течь перестала. А люди – те не железные, да и не стало их вовсе. Оглянулся царь Берендей и видит – бьется вокруг него кольцом дружина верная да хоробрая, сыны его милые, мужики окрестные, а более никого и нету. Оглянулся царь Берендей и видит – лежит его войско, злыми врагами порубленное, а у хана Бодая все новые да свежие ордынцы взамен павших встают. И понял царь Берендей, что край наступил. Достал он тогда волшебный свисток, встал на восход лицом и свистнул.
Как раздался тут рык неслыханный, да три раза по царству прокатился, аж ордынцы и присели. Появилась вдруг, откуда ни возьмись, медведица страшенная – росту огромного, виду ужасного, пасть размером в гору, лапы что дубы вековые, да как набросится на войско ханское. Одной лапой махнет, пол-войска снесет, другой лапой махнет – всех вокруг убьет. Не снесли ордынцы страху жестокого, побежали прочь, а впереди всех – хан Бодай.
Остановилась медведица перед царем Берендеем и голову косматую низко склонила. Спрашивает ее царь:
— Аленушка, ты ли это, девица-лапушка, в облике страшном медвежьем землю Заповедную, землю русскую спасла?
Ничего не ответила медведица, только голову еще ниже склонила, да и исчезла, ровно ее и не было. Не могла она, сердечная, уж и по-человечьи молвить. Да только царь и без слов ее понял и ниже низкого склонился, а за ним и дружина его, и жена его с сыновьями, да крестьянами. Все царство Заповедное, да что там царство, вся земля русская Аленушке поклонилась.
Глянул окрест себя царь Берендей, да и затуманились его очи ясные. Лежит полцарства порублено, полцарства порушено, в полон угнано, с кем землю родную, словно избу спаленную, отстраивать, с кем от завистников оборонять, с кем песни петь? Да делать нечего, собрал царь Берендей всех, кто ходить умел, и впряглись они снова всем миром. Да так ладно и складно у них получилось, что уж и вскорости не узнать было царство Берендеево –  почитай, лучше прежнего стало.
Да тут опять напасть страшная. Наступила по всей земле сушь великая, ни капельки, ни слезиночки с неба не проливается. Уж и старики молились, уж и старухи-ведухи колдовали, уж и сам царь-государь Берендей с супружницей своей Рогнедой достославной поклоны земные клал, а все без толку. Висит солнце ясное на небушке, а дождя нет. Земля закаменела, впору пахать, да боронить, да зерно в землю сажать, оглянуться не успеешь как на носу – зима. Думал царь, думал, а ничего ж таки не надумал, да и дал приказ – всем на пахотную работу выйти. Идут пахари по полю, люди и кони из сил выбиваются, а толку – шиш. День пашут вхолостую, другой, а земля – ровно камень придорожный. Видит царь – не одно так другое, а край наступил. Достал он свисток волшебный, встал на восход лицом и свистнул.
Как раздался тут рык неслыханный, да три раза по царству прокатился, аж все и присели. Появилась вдруг, откуда ни возьмись, медведица страшенная – росту огромного, виду ужасного, пасть размером в гору, лапы что дубы вековые, да как зачнет когтями землю воротить, что и плуга не надо. Вмиг вспахала, да проборонила. А потом встала на задние лапы, головой до небушка достала, да как дунет. Поднялся тут ветер страшенный, дубы к земле гнет, и принесло издалека тучи серые грозовые, влагою до краев напоенные. И пошел ливень, каких давненько не случалось, напоил землицу Берендееву, напитал. Тут уж и крестьяне не сплоховали – справили дело на славу, к урожаю богатому.
А медведица стала перед царем Берендеем и голову косматую низко склонила. Спрашивает ее царь:
— Аленушка, ты ли это, девица-лапушка, в облике страшном медвежьем землю Заповедную, вдругорядь землю русскую спасла?
Ничего не ответила медведица, только голову еще ниже склонила, да и исчезла, ровно ее и не было. Царь и без слов ее понял и ниже низкого склонился, а за ним и все царство Заповедное, да что там царство, вся земля русская Аленушке поклонилась.
Стали они жить-поживать, да добра наживать. Да видно, не все гладко да сладко было, потому как напало на царство горе-злосчастие, да нипочем отцепиться не желает. Пошли о ту пору дожди великие по всей земле русской, день ото дня не кончаются, деревни да города топят, людей без крова оставляют, и нет им конца да края. Остался по всему царству один Берендеев град, что на пригорке построен был, и сбежалось к нему народу видимо-невидимо. Всяк за стену спрятаться норовит, а вода буйная да черная снизу подступает. Вышел царь Берендей на сторожевую башню, оглянулся окрест и ахнул – лежит земля русская под водой, ровно море синее, ни лесов, ни лугов, ни домов – одна пустынь водяная. Понял царь, что край наступил, достал свисток волшебный, встал на восход лицом и свистнул.
Как раздался тут рык неслыханный, да три раза по царству прокатился, аж все и присели. Появилась вдруг, откуда ни возьмись, медведица страшенная – росту огромного, виду ужасного, пасть размером в гору, лапы что дубы вековые, да как начнет пастью воду хлебать, аж за ушами затрещало. Всю и выхлебала, ровно ее и не было. Показались вновь леса, да луга, да деревеньки родимые, Заозерье с Луговинами, Заповедная чаща да Берендеева пуща из-под воды, и возрадовалось Заповедное царство, и вся земля русская.
А медведица села перед царем Берендеем и голову косматую низко склонила. Спрашивает ее царь:
— Аленушка, ты ли это, девица-лапушка, в облике страшном медвежьем землю Заповедную, в третий раз землю русскую спасла?
Вздохнула тут медведица по-человечьи, голову еще ниже склонила и молвит:
— Вспомни, царь, мои слова в облике нежном да девичьем! Приходила в твое царство беда великая, орда неисчислимая, напасть неотвратимая три раза кряду, спасала я, живота не жалеючи,   Заповедное царство да землю русскую три раза кряду, только кончилась моя сила великая, вся в землю родную перешла, да там и останется. Не видать мне больше ни отца, ни матушки, ни братьев любимых, ни суженого своего, нет меня более ни на земле, ни под землей, а где есть – то мне неведомо.
Молвила и исчезла, ровно ее и не было. Царь и без слов ее понял и ниже низкого склонился, а за ним и все царство Заповедное, да что там царство, вся земля русская Аленушке поклонилась.
Старики что говорят – таких богатырей сейчас не родится, то ли земля измельчала, то ли женщины нынче не те. А только нет их больше в земле русской. Ну да мы посмотрим, авось на наш век хватит.

Сказка 5. Про то, как Настасьюшка Глебушка выручала

Времечко себе идет да идет, а мы и не торопимся. Поспешаючи, недалеко уйдешь, а задним умом смекаючи – и подавно. Только сказочка наша словно реченька, течет и не кончается. Кто знает, может, дело и к свадебке сладится, а может, и нет. Наше дело – сторона, знай себе рассказывай.
Вот уж семь годков с тех пор минуло, как Настасьюшка за тридевять земель отправилась Глебушка и Аленушку из беды вызволять. Уж и внуки Настасьюшкины подросли, возмужали, уж и внучки Настасьюшкины расцвели, заневестились, а от нее ни весточки, ни привета. Где ходит, где бродит – никому не ведомо.
А с Настасьюшкой вот какая история приключилась. Долго ли, коротко ли шла, а пришла она, горемычная, в царство Кошеверово далекое. Семь раз по семь сапог истоптала, семь раз по семь рубах сносила, а все ж таки добралась, в самую гущу-чащу зашла, где косточки-кусочки Глебушкины лежали. Как увидела Настасьюшка, что царь Кошевер с суженым Аленушкиным сделал, зарыдала горше горького, упала наземь и плачет, смерть свою зовет. Вдруг раздался у ней над ухом голосок тоненький:
— Что лежишь, горемычная, что убиваешься?
Открыла Настасьюшка глаза и смотрит – стоит перед ней мышка, лапочки сложила, а на голове коронка золотая горит, хоть и попроще, чем у Царицы-мыши, а все ж каменьями богато изукрашенная. Поняла Настасьюшка, что это сама Княгиня-мышь пожаловала, и отвечает:
— Смилуйся над нами, грешными, Княгиня-мышь. Лежит Глебушко, в кусочки порубленный, во глухом бору, сидит Аленушка дикой медведицей на цепи, на тебя одна надежа!
Склонила Княгиня-мышь головку набок и отвечает:
— Сами вы беду на себя кликаете, сами горе приваживаете! Почто Глебушко совета Аленушкиного не послушался, алмазный венец припрятал? Оттого и лежат во бору его косточки, а что с Аленушкой приключилось, и вовсе никому неведомо! Выручала богатырица свою землю от беды неминучей, три раза живота не жалела, да и кончилась ее силушка великая, оборвалась ее ниточка земная, а куда ушла – никому то неведомо. Не осталось у тебя, Настасьюшка, ни дочери любимейшей, ни зятя долгожданного, одна ты в лесу мыкаешься. А все ж жаль мне тебя, неразумную, да тут слезами горю не поможешь. Надобно тебе водицы живой да мертвой добыть – мертвой, чтобы кусочки–косточки срастить, живой – чтобы на свет белый оживить. А идти за той водой – аж в самое царство глубокоземное, к царю Глыбе, ему в ножки низко кланяться, дорогой ценой за ту воду платить. Уж и не знаю, по силам ли тебе будет.
Отвечает Настасьюшка:
— По силам, Княгиня-мышь, по силам, великая. Ради родной дочери да ее счастия, чего не сделаешь. Подскажи только, куда идти.
Показала Княгиня-мышь лапкой в самую чащу и говорит:
— А идти тебе, Настасьюшка, в саму чащу, будет там черное дерево стоять, у него меж корней дыра глубокая да темная. Сплети из одежи да из волос веревку, обвяжись вокруг, помолись да в землю опускайся. Очутишься в царстве глубокоземном, а уж там я тебе не помощница. Своим умом дойдешь, а ежели не дойдешь – и Глебушка не выручишь, и сама пропадешь. А теперь иди, буду тебя три дня и три ночи у дерева поджидать, да только ты поскорее возвращайся.
Поднялась Настасьюшка с колен и поспешила в самую чащу лесную, так торопится, откуда только силы берутся. Прибежала к дереву черному, глянула – и впрямь меж корней дыра, в глубь земли уходит. Сплела Настасьюшка из волос да из одежи верхней веревку, к корням привязала, помолилась, да вниз как прыгнет. Долго летела, страху натерпелась – не приведи господь, да у всякой ямы дно имеется, только погодить надо. Встала на ноги, огляделась —  кажись, впереди огонек теплится. Пошла Настасьюшка за огоньком, поспешает, а огонек все дальше и дальше. Бежит Настасьюшка, ног под собой не чует, а догнать не может. Вдруг вспыхнул огонек и погас, а по сторонам ровно сияние голубое. Стоит Настасьюшка перед дворцом, ворота настежь распахнуты, будто бы войти приглашают, охраны никакой нету, вот и пошла Настасьюшка во дворец. Проходит она палаты диковинные, горят в них гнилушки зеленым светом, мебель богатая стоит, а духом человечьим и не пахнет. Только закроет за собой дверь – за спиной ровно ветерок холодом несет, голоса перешептываются. Крестится Настасьюшка, чует спиной души мертвые да неуспокоенные, от страху у ней поджилки трясутся, а делать нечего – аккурат к царю Глыбе идти надо, больше помочь некому.
Распахнула Настасья двери и глядит – лежит перед ней зал, весь в голубых и зеленых огнях, убран богато, шелками да бархатом, посреди трон золотой стоит, на троне сидит царь лицом грозный, да на оба глаза слепой. Рядом с ним царица и дети малые, а вокруг-то – душ видимо-невидимо, гудят, перешептываются, руки к Настасьюшке тянут. Оробела она, но со страхом совладала, в ноги царю-слепцу поклонилась и говорит:
— Челом бью тебе, великий царь глубокоземный, дай бог здоровья тебе, да жене-лапушке, да детям малым! Пожалей ты матерь человеческую, дай водицы живой и мертвой, чтобы суженого дочери своей оживить.
Повел царь Глыба слепыми очами и отвечает:
— Есть у меня такая водица, да только стоит недешево. Разве ж такую цену заплатить захочешь?
Молвит ему Настасья в ответ:
— Эх, царь-батюшко, нет такой цены, что бы я ни заплатила, лишь бы вину свою перед дочерью загладить, на свет божий вернуть, в глазки ясные поцеловать, к венцу приодеть, да на внучков поглядеть!
Повернул царь Глыба глаза незрячие к Настасьюшке и говорит:
— Знаю я, баба глупая да неразумная, что с тобой сделалось, да только не мне тебя судить-миловать. Мое дело сторона – сижу я испокон веку в царстве глубокоземном, света белого не вижу. Слепы мои очи с самого рождения, не видели они ни травы зеленой, ни солнца яркого, ни даже подземелья мрачного. Не видал я ни жены своей милой, ни деток родимых, ни слуг верных. Отдай мне свои глаза, Настасьюшка, тогда будет тебе водица живая и мертвая, на свет божий вернешься, Глебушка оживишь, бог даст, дочку поцелуешь.
Услыхала Настасья, какой ценой за водицу придется расплатиться, задрожало ее сердце, но совладала она с собой и так отвечает царю Глыбе:
— Бери мои глаза, царь мертвых, не видать мне света белого, дочери милой, суженого ее, внучков долгожданных, да только нет мне жизни без дочери милой и ее жениха многострадального, нет мне без них света на земле, и глаза не нужны!
И отдала Настасьюшка свои очи царю Глыбе. Как вставил царь очи в глазницы, обернулся вокруг, возрадовался и велел принести Настасьюшке два кувшина – один с мертвой водой, другой с живой, да впридачу приказал отвести слепицу к выходу из царства глубокоземного.
Вывели духи Настасьюшку к дну дыры, привязала она себя и кувшины к веревке и полезла наверх. Два дня лезла, а воды ни капли не пролила. На третий день вышла Настасьюшка на свет божий, ничком упала и лежит. Вдруг слышит голосок тоненький мышиный:
— Ты ли это, Настасьюшка, ты ли это, горемычная? Ужли царь Глыба забрал твои очи взамен водицы живой и мертвой?
Отвечает ей Настасьюшка:
— Дорогой ценой откупилась я, Княгиня-мышь, нет мне жизни без Аленушки, без ее счастьица земного, вот и отдала я свои очи выплаканные. Только как мне теперь дорогу найти к тому месту, где кусочки-косточки Глебушкины лежат?
Говорит ей на то Княгиня-мышь:
— А ты бери меня за хвостик и иди за мной, авось выведу!
Взяла Настасьюшка мышиный хвост и пошла за ним. Не заметила, как на том месте очутилась, где кусочки-косточки Глебушкины лежали. Смочила их Настасьюшка сперва мертвой водой, они и срослись целее прежнего. Смочила их Настасьюшка живой водой, и очнулся Глебушка румяней прежнего. Потянулся и говорит:
— Ох и долго же я спал!
А Настасьюшка и Княгиня-мышь ему в один голос отвечают:
— Если б не водица живая да мертвая, и вовек бы тебе не проснуться!
Огляделся Глебушко, увидел слепую Настасьюшку, вспомнил, какая беда с ним да с Аленушкой приключилась, да головушку-то и повесил. А Княгиня-мышь ему и говорит строго:
— Не время печалиться, не время казниться. Что было, то было, что выросло да случилось, то навсегда приключилось. То была сказка старая, а это новая. Надобно вам думать, как и где Аленушку отыскать, на свет божий вернуть, в дом родительский отвести, честь по чести замуж выдать.
Спрашивает Настасьюшка:
— А где ж ее теперь сыскать? Совершила она три подвига великих, Заповедное царство, да что там царство, всю Русь великую от напастей избавила, да только ушла ее силушка и сама она сгинула.
Отвечает ей Княгиня-мышь:
— Куда – то и мне не ведомо, а только знаю я, что надобно вам к небесной Владычице-мыши на поклон сходит. Живет она в небесном царстве-государстве, выше всех сидит, далеко глядит, авось, ей про Аленушку что-нибудь да ведомо. Только путь это неблизкий, дорога дальняя, тяжелая, незачем старуху-слепуху за собой тащить. Отведи-ка ты Глебушко, Настасьюшку, в мое княжество, мои мыши о ней позаботятся, а сам ступай на небо.
Удивился Глебушко такому совету  — как же на небо попасть, простым людям туда дорога заказана.  А Княгиня мышь его научила, да только об этом рассказа нет, на то другая сказка будет. А эта – вся кончилась, а кто слушал – известно, молодец. А кто не слушал – туда и дорога!

Сказка 6. Про то, как Глебушко на небо ходил

Сказка сказкой сказывается, а жизнь жизнью делается. Сказки болтать – не косою махать, а все ж дело хитрое, не каждому уму дано. Кто болтает, а кто слушает. Вот вам и новая сказка.
Послушался Глебушко совета мышиного и не прогадал. Дала ему Княгиня-мышь из амбара потаенного зернышко заветное. Посадил он его в чистом поле темной ночью, водой ключевой полил, да и уселся ждать. Не прошло и полночи, а выросло из того зерна  деревцо дивное – листьев нет, один ствол, да все растет и растет. Взобрался Глебушко на самый верх, за верхушку ухватился, а в ушах-то как засвистело – потянулся ствол к самому небушку, да так быстро, что и земли уже не видать, одни облака кругом. Держится Глебушко, диковинное дерево не отпускает, а оно уж и до самого неба доросло и листья пустило. Слез Глебушко, верхушку прищипнул, чтобы дальше не росло, и пошел по небу Владычицу-мышь искать.
Долго ли, коротко ли шел, про то нам неведомо, а только глядит Глебушко – сидит на облачке мышь белая, на голове корона горит бриллиантовая, усы позолочены, хвост посеребрен, сама улыбается.
Поклонился ей Глебушко в землю и так говорит:
— Почет и уважение, Владычица-мышь! Принес я тебе весточку от сестры твоей меньшой, Княгини-мыши. Поживает она в добром здравии, чего и тебе желает.
Отвечает ему Владичица-мышь:
— И тебе привет, Глебушко, сын Берендеев. Знаю я, зачем ты в наше царство небесное пожаловал. Ищешь ты невесту свою, суженую, Аленушку-богатырицу. Да только сыскать ее непросто будет. Нет ее ни в земле, ни на небе. Как лишилась она облика земного, так и попала в юдоль морскую, на самое дно моря-окияна. Там наши чары бессильны, там тебе другие помощники надобны будут. Сам их себе найдешь, а коли не найдешь, так там и пропадешь. Вот тебе мой сказ, а за привет благодарствую. А теперь ступай обратно на землю, здесь тебе оставаться никак нельзя.
Откланялся Глебушко да и пошел своей дорогой. Идет и видит – стоит посреди небесного поля дворец красоты неописуемой – весь огнями-бриллиантами сверкает. Любопытно стало Глебушке, что за диковина такая, забыл он слова мудрые, что ему Владычица-мышь говорила, да и вошел во дворец. Идет и надивиться не может – палаты яхонтовые, палаты сапфировые, палаты алмазные, лавки из чистого золота, посуда из чистого серебра, ткани дорогие парчовые, а кругом – ни души. Вдруг слышит Глебушко – ровно плачет кто-то. Пригляделся – сидит на троне изумрудном царевна красоты небесной и горько плачет. Спрашивает ее Глебушко:
— Почто плачешь, почто убиваешься, девица красная?
А царевна небесная и отвечает:
— Как же мне не плакать, как же мне не убиваться? Я дочь царя небесного, и было у меня двенадцать сестер-красавиц, да только повадился в наше небесное государство страшный змей летать. Как прилетит, так одну из сестер в свое змеиное царство уносит, и так двенадцать лет, а теперь моя очередь. Батюшка мой, царь небесный, каких только царей-богатырей ни звал, каких только молодцев ни приглашал, да только никто того змея одолеть не может. Идет молва, живет-де на земле, в царстве царя Берендея, девица-богатырица, Аленушка, вот ей под силу будет, да только и ее давно уж никто не видывал. Видно, нет мне спасения.
Взыграло тут сердце Глебушкино, он и говорит:
— Не плачь, девица, не плачь, красная. Авось, и на русской земле еще не все богатыри перевелись. Ступай себе с богом к батюшке родимому, а я вместо тебя змея покараулю.
И только сказал, как раздался свист неописуемый, распахнулись двери и окна и влетел в горницу змей величины необыкновенной: пасть что пещера смрадная, когти что  коряги болотные, лапы что бревна тесаные, чешуя что броня богатырская, глаза с плошку величиной, хвостом об землю стучит и кричит:
— Где моя невеста, где царевна небесная? А подайте-ка мне ее сюда, не то все ваше царство небесное огнем пожгу, да поедом поем!
Подбоченился Глебушко и отвечает змею-душегубцу:
— Ах ты, змеюка подколодная! Ты почто повадился землю небесную грабить, жечь да убивать, да девиц красных погублять! Думаешь, нет на тебя богатыря-управы?  Ан нет, пришел я на небо по своему делу, а твоего так не оставлю. Выходи со мной биться, змей, посмотрим, чья одолеет!
И стали они биться. Змей огнем пышет – Глебушко потом утирается, змей хвостом бьет – Глебушко хлыстом машет, змей лапами когтит – Глебушко лавками отбивается. Не могут они друг друга одолеть, день не могут, другой не могут, уж и третий пошел, Глебушко изловчился, да и поймал голову змеиную посередь ножек столовых. Застрял змей, ни пошевелиться, ни освободиться, и попросил у Глебушка пощады. А тот и говорит – верни, мол-де, змей треклятый, царевен небесных отцу-батюшке, может, и смилуюсь тогда. Вмиг возвернул змей царевен во дворец, как обрадовались они, как начали отца-батюшку да сестрицу меньшую целовать, тут у них и пир пошел. А Глебушко столом оземь хватил и освободил змея. Склонил змей голову низко перед Глебушком и говорит:
-Буде я тебе, Глебушко, понадоблюсь, только крикни зычно, и я прилечу.
Сказал так и сгинул, а Глебушко, как ни отпирался, а на пир пошел. Взошел он в палату, аж в глазах от красоты небесной да роскоши зарябило, да и забыл, откуда родом, да зачем на небо пожаловал, забыл про Аленушку-богатырицу, про матушку ее слепую, про отца-батюшку Берендея, про родину свою милую. Все позабыл Глебушко, на меньшую дочь царя небесного глядючи, и сыграл царь небесный о ту же пору свадебку, поженил Глебушка на царевне небесной. И стал Глебушко небесным человеком, даже дух человеческий потерял. Сидит целыми днями во дворце, пирует да жирует, об Аленушке, суженой своей, и не вспоминает.
А на земле меж тем его Настасья, слепица жалостливая, дожидается, дни считает. Уж и дерево, из семечка пророщенное, засохло, а Глебушка все нет как нет. Вот пошла она к Княгине-мыши  и говорит:
— Отпусти ты меня, Княгиня-мышь, на небо, за Глебушком, чует мое сердечко материнское, приключилось с ним напасть, без меня ему нипочем не выбраться.
Спрашивает ее Княгиня:
— Как же ты, болезная, на небе не потеряешься?
А Настасьюшка отвечает:
— Авось перемогнусь!
Дала ей Княгиня-мышь зернышко заветное, наказала, что делать надо, и отпустила с богом. Посадила Настасья семечко, выросло дерево, села она на вершину, так до неба и добралась, верхушку прищепила, да и пошла наощупь Глебушка искать.
Брела она долго и добрела до ворот дворцовых, где жил Глебушко со своей женой небесной. Стала она в двери стучать, авось кто и откроет. Прибежали слуги расторопные, отворили ворота и спрашивают Настасьюшку:
— Ты откуда здесь взялась, как с земли добралась и кого тебе надобно?
Отвечает им Настасьюшка:
— Зовут меня Настасьей, я мать богатырицы Аленушки, а пришла за суженым ее, за Глебушком, сыном Берендеевым. Нешто он у вас загостился?
Говорят ей слуги расторопные:
— Нет здесь людей, здесь и духом человечьим не пахнет! Иди-ка ты отсюда подобру-поздорову!
А Настасьюшка, хоть и слепая, а сердцем лучше зрячей чует. Говорит она слугам:
— Неправда ваша, я сердцем чую, здесь мой Глебушко, никуда я без него не пойду!
А слуги ее взашей гонят, с неба сталкивают. Поднялся сыр-бор, шум и гам, услыхал его Глебушко, вышел из ворот, увидел Настасьюшку и разом все вспомнил. Подхватил он Настасьюшку под белы ручки, на слуг прикрикнул и говорит ей:
— Глупый я да неразумный человечишко! Говорила мне Владычица-мышь, что нельзя человеку на небо заглядываться, да я не послушался. Вот и оженил меня небесный царь на своей дочери обманом, пригрелся я на небесных хлебах, невесту свою милую в беде оставил. Нет мне прощения!
Обняла его Настасьюшка, провела рукой по головушке буйной, да и повела за собой. Пришли они к месту, куда дерево Настасьино доросло, и спустились по нему на землю. Поклонился Глебушко Настасье земно, поблагодарил за науку и говорит:
— Спасла ты меня, мать земная, на путь наставила, пора мне на поиски Аленушкины отправляться, на самое дно море-окияна опускаться. Жди меня здесь три лета и три зимы, а ежели не вернусь, возвращайся с богом в царство Заповедное, помни об Аленушке, да и меня лихом не поминай. Передашь отцу да матери весточку грустную, а сама не печалься, бог даст – свидимся. Прощай же!
Сказал так и пошел куда глаза глядят. Пойдем и мы, а то во рту пересохло, а ежели кто нальет, так мы с благодарностью будем.  С вас – квас, с нас – про Глебушка рассказ.

Сказка 7. Про то, как Глебушко за Аленушкой ходил

Что было, то прошло, много горя принесло, да только что толку печалиться, знай себе живи. Так и наша сказка про Аленушку – ровно клубок мотается, вроде и краю не видно, а кончику-то быть. Только ведь конец разный бывает, пока не дослушаешь – не поймешь.
Идет Глебушко к морю-окияну, а сам от усталости и голоду еле ноги несет.- после небесной пищи кусок в горло нейдет. Зашел в сосновую рощу и видит – душит ядовитая трава молодые деревца, к солнцу тянуться не дает. Повырывал Глебушка ту траву с корнем, ногами истоптал, освободил деревца и вдруг слышит, как большая сосна ему иглами шуршит:
— Спасибо тебе, богатырь, спас моих детишек малых, уж и я в долгу не останусь.
Идет Глебушко дальше, смотрит – пересохло болотце, а в нем головастики лягушиные застряли, выбраться не могут. Собрал их Глебушко в горсть, да и перенес в ручей. Поплыли они по течению, а мать их лягушка на камень взобралась и говорит:
— Спасибо тебе, богатырь, спас моих детишек малых, уж и я в долгу не останусь.
Идет Глебушко дальше, видит – упала коряга, ручей запрудила, воду замутила, а в воде карасики мечутся, рот разевают. Выбросил Глебушко корягу куда подальше, муть и разошлась, а к Глебушке мать-карасиха подплыла и говорит:
— Спасибо тебе, богатырь, спас моих детишек малых, уж и я в долгу не останусь.
Вышел Глебушко на берег моря-окияна, глядит окрест – конца-края тому морю не видно, как в нем Аленушку отыскать. Думал-думал, да так ничего и не придумал. Вдруг, откуда ни возьмись, прикатились на берег бревна сосновые, ладные да соструганные, осталось Глебушке их в плот повязать, да парус из одежды снарядить. Сел  Глебушко на плот и поплыл, а куда ему плыть – не знает. Вдруг подплывает к плоту рыбешек-карасиков видимо-невидимо, рты разевают, наперебой кричат: говори, чего тебе на дне морском сыскать надобно!
Говорит им Глебушко:
— Лежит на дне морском моя суженая, Аленушка-богатырица, да только как ее сыщешь, разве весь море-окиян обшаришь?
Вильнули карасики хвостиками и уплыли, а вскоре начали по одному возвращаться да всю правду рассказывать – где какое сокровище лежит, где какая рыба водится, да только Глебушке этого не надобно. Вот и все карасики вернулись, а одного нет и нет. К самому вечеру возвращается карасик последний и молвит человечьим голосом:
— Лежит на самом дне моря-окияна девица-красавица, волосы спутались, песком лицо занесло, руки-ноги заилело, тело белое камнями придавило. Может, это и есть твоя Аленушка?
Схватился Глебушко за голову – как на самое дно попасть, как Аленушку из ила достать? Вдруг, откуда ни возьмись, приплыло лягушек великое множество, говорят они Глебушку:
— Не страшись ничего, ныряй на дно морское, а мы тебе воздух во рту приносить будем, глядишь, и выплывешь!
Нырнул Глебушко на самое дно морское и видит – лежит там девица-богатырица, сном тяжелым спит, придавили ее песок да камни, занесло лицо илом, волосы рыбы спутали. Уж и так и сяк старался Глебушко, ан ничего не выходит – таскают ему лягушки воздух во рту, из сил выбиваются, а Аленушка как лежала, так и лежит, нисколечки не сдвинулась. Вспомнил тогда Глебушко про небесного змея, да как крикнет зычно. Нырнул тут же змей на дно морское, обхватил Аленушку лапами, обвил хвостом да и вырвал ее из песка да ила, вынес на сушу, а уж Глебушко сам вынырнул да до берега доплыл.
Смотрит он – лежит Аленушка бездыханная на берегу, в лице ни кровиночки, не дышит, не глядит. И заплакал Глебушко слезами горькими:
— Что ж ты очи не откроешь, на меня, суженого своего, не взглянешь! Знаю, виноват я пред тобой, богатырица моя ненаглядная, что с собой не совладал, да долго по свету искал, да на небе про тебя забыл, да только повинную голову меч не сечет! Прости ты меня, глупого да неразумного, прости ты меня, легковерного да непримерного, вернись ко мне девицей-красавицей, тебя одну люблю, тебя одну хочу к венцу повести, с тобой одной детушек завести, а без тебя мне жизни нет!
И открыла тут Аленушка очи свои прекрасные и говорит: как же долго я спала, что ж со мной такое приключилось?
А Глебушко ей отвечает:
— И век бы спала, кабы мы тебя всем миром не вызволили!
Обнялись они и заплакали – по жизни своей, бедами да несчастьями порушенной, по доле своей, с Русью-матушкой да царством Заповедным повязанной. Однако ж что было, то было, быльем поросло, отболело, пролетело, а Аленушке да Глебушке дальше жить. Сладили они из плота избушку, думалось им – поживут они годик-другой, сил наберутся, добра наживут, детишек родят, да всем миром и домой возвратятся. Кому счастье не в радость, а кому и малая радость – на счастье, вот и забыли они про слова, Настасьюшке про три года сказанные. Добра нажили, детишек сродили – сыночка и дочку, вот уж третий год к концу подходит, и говорит Глебушко Аленушке:
— А пойдем-ка мы, Аленушка, в Заповедное царство, пора нам домой возвращаться. Хорошо у моря жить, а в Заповедном царстве все ж лучше. У нас реки синее, у нас озера голубее, у нас леса зеленее, у нас вода слаще, воздух медовее. У нас люди духом высокие, чистотой глубокие, духом смирные, душою чистые, кому ж как не нам, богатырям, их от  врагов-недругов защищать?
И то правда, согласилась Аленушка, и стали они в дальний путь собираться, да пока прособирались, три года и прошло. Вот пришли они в княжество Княгини-мыши, вышла сама владычица их хлебом-солью встречать. Да только невесела Княгиня-мышь, головку в короне золотой склонила-повесила.
Спрашивает ее Глебушко:
— Что невесела, Княгиня-мышь великая? Али гостям не рада, али подарками не угодили, али детишки тебе не в радость?
Отвечает им со вздохом Княгиня-мышь:
— Да уж как не радоваться и не печалиться сей же час! Вернул ты себе суженую свою, Аленушку-богатырицу, да слово, Настасьюшке данное, не сдержал. Ждала тебя слепица три лета и три зимы, очами незрячими всю дорогу проглядела, да только от вас ни слуху ни духу. Пошла она тогда на высокую гору умирать, потому что нет ей радости, нет ей прощения без деток любимых Аленушки и Глебушки.
Вскинулась Аленушка, побежала за матерью на гору высокую, глядь, лежит там старуха древняя, волосы седые нечесаные, глаза пустые незрячие, и уж почти не дышит. Как заплачет Аленушка, как запричитает:
— Почто ты меня, матушка, покинула, почто одну на свете белом оставила, почто детушек моих, внучка и внученьку, осиротила!  Все вины свои искупила ты, все грехи свои оправдала ты, а вот мне теперь как быть?
Закапали слезки Аленушкины на лицо Настасьюшки, и изгладилось лицо, ровно молодое. Закапали слезки Аленушкины на глазницы Настасьюшкины, и открылись очи, ровно новые. Встала Настасьюшка, станом стройная, лицом молодая, словно и года ее не состарили, да Аленушке с Глебушком в пояс и поклонилась.
А что дальше было, то и всякому понятно. Вернулись они всем миром в землю русскую, в царство Заповедное. Вот было радости и простому люду Берендееву, и царю с царицею, и отцу Аленушкину, и их домочадцам достославным. И стало с тех в Заповедном царстве все тихо да спокойно, и жизнь потекла мирная да благодатная. Но это уж потом было, а сначала случился пир да гулянье. А кто на том пиру гулял, опосля ничего не помнил —  то ли медовуха крепка да сладка, то ли слезы горьки да солоны. А кто на том пиру гулял, не скоро до дому-до хаты добрался — то ли пироги тяжелы, то ли ноги легки. А кто на том пиру гулял, тот всю сказку единственно и слыхал, а прочие друг у дружки выспрашивали да выслушивали, а чего не припомнили, так додумали. Только нам и додумывать нечего, наша сказка была, да вся рассказана. Новое время придет, тогда и сказки новые будут, прежним не чета. А нам так и эти хороши, для ума и для души.

Редакционные материалы

album-art

Стихи и музыка
00:00