88 Views

…И когда волки были сыты, возникла проблема: как накормить овец?

Феликс Кривин

Студент Волосатов лежал на кровати и меланхолично курил. Пальцы оглаживали конспект по термодинамике, медленно и тщательно – как будто он читал вслепую. Глаза остановились на телевизоре. Тот что-то корчил на экране, мельтешил и мимикрировал. Неразборчиво – звук был выключен.

Появился студент Сидоров. Он оглядел свою смятую койку и крадучись вышел на середину комнаты, заслонив телевизор.

– Давай выпьем! – глухо сказал Сидоров.

Волосатов сфокусировал взгляд на товарище, извлек изо рта сигарету и членораздельно произнес:

– Пошел в жопу.

Засунул сигарету обратно в рот и посмотрел на конспект.

Сидоров, не дрогнув лицом, повернулся и вышел из комнаты.

* * *

Волосатов лег спать в шесть утра.

Дело в том, что он переживал любовную драму. Единственная и неповторимая Светка из третьей группы во время последней встречи надерзила, а вечером он увидел, как хмырь с их кафедры подсаживает ее на остановке возле факультета в автобус под локоток.

Тот самый хмырь, с которым Светка танцевала тогда, на дискотеке, посвященной весеннему праздничному полнолунию…

…с Наташкой как раз окончательно разошлись во взглядах на плотскую любовь, душа от этого томилась, и Луна тут над миром вразнос…

…когда бросился в бой, обаял и победил – а хмырь с позором ретировался…

И вот.

Волосатов отказался от водки и удалился на кухню, как принц в изгнание. Спугнул парочку первокурсников, уселся на сломанную, а потому самую чистую, плиту и принялся писать стихотворение.

Общежитие глухо бурлило за стенами, ночь подглядывала из окна, и поэтому долго ничего не получалось. В голову лезла категорическая лирика, с томленьями и сюсюканьем, с «любовь» – «кровь»…

Волосатов мусолил катрен, начинавшийся –

Мне наплевать на всё,
Мне безразлична ты…

– и упирался. Немел. Рифмы нету, мысль разрывает невысказываемостью…

И постоянно всплывают гениталии!

Выкурил всё что было. Жадно пил из крана невкусную воду. Складывал ладошки то веером, то бутербродом…

А потом взмахнул головой и неожиданно написал –

…Гуляй ты хоть с лосём,
В нем море красоты.

Прочитал – и расхохотался.

До слез.

До икоты.

В кухне посерело. По проявляющемуся небу летали кругами вороны и ссорились между собой. Волосатов плюнул в наливающееся утро и ушел.

* * *

В комнате устало шлепали картами студенты Сидоров, Петров и Иванов.

Как обычно.

На прикупе стояла водочная бутылка. В ней оставалось на полтора пальца.

Волосатов вздохнул и ухватил бутылку твердой рукой. Шесть мутных глаз пронаблюдали, как он замер в позе горниста.

– Аа… Ээ? – пробормотал Сидоров.

– Ну чо вам тут делить? – резонно возразил Волосатов, занюхал рукавом и вынул изо рта Петрова тлеющий окурок.

Сидоров отобрал бутылку и принялся разглядывать ее на просвет.

Волосатов согнал Иванова со своей кровати, экономичными движениями разделся и полез под одеяло. Надавал пощечин подушке, натянул простыню на голову, душераздирающе выдохнул и затих.

– Бля! – сел на постели, ошарашено глядя перед собой. – У меня же зачет по термодинамике в 12!

Шесть мутных глаз равнодушно оглядели облепленную одеялом фигуру.

Волосатов почесал в середине лба.

– Конспект есть у кого?

– Ха-ха, – раздельно сказал Иванов.

– Хм… Так… – Волосатов о чем-то усиленно соображал. – Ладно… К Наташке забегу… Други! Разбудите в полдвенадцатого, а?

– Ха-ха, – деревянно повторил Иванов.

– Ну… Если не забуду… – протянул Петров, разглядывая пиковую даму.

– Головой, сука, отвечаешь! – улыбнулся Волосатов, упал на подушку и уснул.

* * *

«Are you ready?» – рявкнуло над миром так, что пустая водочная бутылка выкатилась из-под стола.

Волосатов разлепил глаза.

Сидоров в одних трусах извивался посередине комнаты, перекрикивая Брайана Джонсона. Вокально-инструментальный ансамбль «AC/DC» аккомпанировал из колонок.

Волосатов улыбнулся и перевел взгляд на часы.

13:30.

– Бля!!! – взревел Волосатов так, что погашенный Сидоров рухнул на кровать.

Одеяло полетело в угол. Волосатов несправляющимися руками застегивал ширинку, нога елозила под кроватью, выуживая тапок, майка не налезала на голову.

– Петрова – убью! – сообщил он зеркалу. Дверь шарахнула о косяк, под обоями посыпалось.

Сидоров покрутил шеей, поддернул трусы и снова вышел на сцену.

– Are you ready?!! – истошно завопил он, падая на колени.

* * *

– Наташки нету, – бормотал Волосатов, выкапывая в пепельнице бычок пожирнее. – Да и опоздал я уже… Как жить?

– Регулярно! – отозвался Сидоров, роясь в шкафу. – У меня вот сейчас идет семинар по спецкурсу. Сила, мать его, Кориолиса…

Шкаф дрогнул, внутри что-то обрушилось. Из недр вылетели бутсы, по полу запрыгал мяч. Сидоров выбрался на свет, почесывая макушку.

– Собирайся – пошли биофаку задницу надерем!

– Динамо… В динамике… – Волосатов жирно затянулся. – Трындец термодинамике!

– Правильно. Врачуй раны поэзией, – взор Сидорова затуманился. – А динамику твою завтра наша группа сдает. Мы с тобой, как Шарапов с Левченко, вместе пойдем…

– О! – повеселел Волосатов. – Тогда огонь! Только конспект у Наташки забрать…

– Наташкин конспект у меня, – подмигнул Сидоров и рявкнул: – Собирайся!!

* * *

С биофаком борьбы не получилось. Ребятишки оказались хлипковаты. Не прошло и тайма, вели у них шесть мячей. Принципиальный Сидоров утверждал, что семь.

Пришлось остановить глумление и переделиться, хотя Сидоров был против.

Матч продолжился игрой. Волосатов, Сидоров и прощенный Петров покрывали себя пылью и славой…

…как биологи разом остановились, пожали худенькими плечиками, развели тонкие ручонки и сказали – всё, мол, нам на лекцию пора.

– Тьфу! – выразился Сидоров.

– В общаге воды нет, – сообщил Петров.

– Погнали на пляж! – взмахнул рукой Волосатов. – Бутсы только скинем…

* * *

Процесс переобувания в кроссовки много не занял, но за это время Петров успел куда-то потеряться.

Ну и нафиг; догонит, если что – решили Волосатов с Сидоровым и убежали.

Три километра по шоссе они отработали добросовестно, в пределах какого-нибудь легкоатлетического даже разряда.

Волосатов разогревшимся телом порвал душевные оковы любви и долга, обрел равновесие и теперь, освобожденный, мчался вперед. Сидоров сцепил зубы и не отставал.

Лоснясь как беговые лошади, товарищи ворвались на пляж. День смотрел ласково и даже, кажется, ободряюще подгикивал. Студенты взрывая песок прогарцевали к обрыву, разделись налету, с воем пикирующего бомбардировщика взорвали воду!!!

Аааа…

– А почему ты, гад, вчера про конспект Наташкин не сказал? – нежно спросил Волосатов, вынырнув.

– Ты мне водки не оставил! – ответил Сидоров и канул в глубину.

* * *

В столовую они не успели – хотя был такой план. Потому что на краю пляжа обнаружилась веселая компания с филфака.

Устроившись в мерцающей сосновой тени, Катя, Жанка и еще две_ничего_себе_такие…

…«Почему не знаю?» – подумал Сидоров; «Хм…» – подумал Волосатов…

…праздновали сдачу экзамена.

Девичий пикник не жировал – сухое вино и сухарики. Из полезного виднелись только сигареты.

– А скажите, гражданки богини – нет ли чего, кроме нектара и амброзии? – вкрадчиво поинтересовался Сидоров.

Богини по-русалочьи хохотали, никотин окуривал сосны, слабоалкогольная кислятина заставляла трепетать тощие желудки…

…или это дерзкие вырезы купальников виноваты?..

…но только Волосатов и Сидоров опоздали на автобус.

До следующего час, к филологиням возвращаться смысла нет (договорились встретиться сегодня на дискотеке в общежитии), жрать хочется неимоверно – и студенты крепкими ногами устремились восвояси.

Двигались неспешной трусцой, дабы не расплескать свежесть.

– Я зиму не люблю, – рассказывал Сидоров. – Правда, зимой я впервые выпил…

Волосатов поднял бровь.

– …В школе карантин. Я не в курсе, иду с ранцем, а навстречу кореша – поворачивай! И – какое-то яблочное, и много, а я тогда еще не курил, а пацаны уже, и по молодой дурости очень много, поэтому парней развезло конкретно, и я их таскал, под колонкой на морозе отмачивал, от ментов отбивал…

– Хм… – Волосатов усмехнулся. – А зиму-то чо не любишь?

Природа отпускать не хотела. Она хватала за ноги и до отказа набивала рты кислородом – так, что терялась воля. Голод, впрочем, поджимал, начинались комары, и Волосатов временами ускорялся. Но Сидоров философически семенил сзади – приходилось ждать.

– Шевели поршнями! – приветливо покрикивал Волосатов.

– Вкуснее будет! – парировал Сидоров.

* * *

День вырождался в вечер, и этажный коридор в этот час был гулок и пуст. Час этот смутен и одновременно обещает надежду, а пустота и гулкость напомнили хозяйственный шкаф, дверцей которого ляпнул Волосатов, ворвавшись в комнату.

– Ни хлеба ни крошки, ни дров ни полена! – в сердцах продекламировал он и добавил шкафу ногой.

– Не тревожь прах, – сказал Сидоров. – Поехали в «Сугроб».

* * *

В каждом городе есть приятные места.

Вот хорошо же, например, когда в одном месте расположены все блага цивилизации – пункт приема стеклотары, дешевая кафешка, пивной бар. И гастроном, между прочим, за углом.

Студенты отстояли мавзолейную очередь, сдали бутылки. В награду за это съели много пищи, богатой холестерином. Подсчитали наличность и обнаружили, что осталось на пачку сигарет, четыре пива и еще цельная красивая бумажка.

Сидоров целиком всосал бокал, икнул, рыгнул и выдохнул:

– Поехали в кино!

Волосатов слизнул пену и шумно выпустил струю дыма:

– Ненуачо!

* * *

Фильм внезапно оказался интересным.

Склонность к импровизации привела героя к ситуации, когда пришлось выбирать между долгом и любовью…

Это было кстати, потому что томная сытость, утяжеленная пивом, размягчила Волосатова. Дух его, погребенный на время в молодом теле, взбрыкнул, напоминая о любви и долге.

…Но герой занял твердую выжидательную позицию, этим всех победил – так что кино взбодрило.

Правда, ненадолго.

За дверями кинотеатра ждал вечер. Посвежевший ветерок загасил спичку, как бы намекая – всё, мол, проходит, кончается и вообще… Волосатов с усилием прикурил и огляделся.

Сидоров неподалеку клеил девочек.

Две подружки выглядели перспективно: ноги, румянец, одна улыбалась, вторая что-то объясняла, встряхивая челкой. Сидоров со строгим лицом отсекал им путь к остановке.

Волосатов вспомнил, что девочки сидели в соседнем ряду, и подивился расторопности товарища. Внутри шевельнулось… Но он посмотрел внимательно – и отчего-то пригорюнился.

Показался троллейбус. Подружки защебетали, зажестикулировали. Сидоров растопырил руки и сделал Волосатову большие глаза.

Волосатов зевнул и отвернулся.

Троллейбус взвыл и ринулся прочь, вышибая рогами искры.

Сидоров подошел, помахивая билетом на только что закончившийся сеанс. На обороте были наспех набросаны цифры. Перечитал, сложил самолетик, запустил в закат.

– И чо? – угрюмо спросил.

– А ты мне конспект Наташкин не дал! – хмыкнул Волосатов.

* * *

Итак, студент Волосатов лежал на кровати с конспектом по термодинамике. Время от времени он поднимал его на уровень глаз и перелистывал. Руки слабели, конспект падал на живот. Экран телевизора беззвучно корчился на периферии взгляда.

Невысказанность, неизъяснимость мучили Волосатова.

«Чего тебе?» – терзал внутренний голос наружное тело.

«Ай…» – отзывалось тело.

«Нет, ну в натуре?» – не унимался голос.

«Мне наплевать на всё!» – огрызалось тело.

Ночь глядела подозрительно. Звезды сгрудились у раскрытого окна, будто собравшись ввалиться внутрь и разобраться.

Открылась дверь.

Сидоров вошел на цыпочках и встал между окном и Волосатовым.

– Давай выпьем! – хрипло сказал Сидоров.

* * *

Денег на водку у студентов не было. Да ведь коли имеешь сто друзей…

– Одна, – сообщил Сидоров. – И хлеба вот полбуханки!

– Тюу… – скривился Волосатов. – Мы будем пить или здоровью вредить? Раздражать почем зря слизистую оболочку? И непременно кто-нить зайдет… А запрешься – дверь вышибут…

– Спокойно, – спокойно сказал Сидоров. – Я тебя научу жить.

* * *

Они заперлись в ванной.

Сидоров всё сделал обстоятельно.

Во-первых, вытащил из шкафа старую загаженную простыню, невесть сколько пылившуюся среди ботинок. Аккуратно скомкал и заткнул вентиляционное отверстие.

Во-вторых, приволок с кухни кусок подоконника и уложил поперек ванны.

Волосатов сел на тумбочку, Сидоров на подоконник. Бутылка водки, два стакана, хлебный ломоть, полпачки сигарет…

А – еще за телевизором обнаружилась трехлитровая банка с присохшими к стенкам лохмотьями квашеной капусты.

Сидоров по-хозяйски огляделся, проверил воду в кране. Лязгнул дверным крючком.

Волосатов дунул в стакан…

– Стой, – сказал Сидоров. – Сначала – курить!

Волосатов послушно зажег спичку.

В ванной воцарилась тишина.

* * *

Волосатов закурил третью и продолжил жарко клеймить Светку. В пароксизме он брызгал слюной, и Сидоров чуть-чуть отодвинулся.

– …и тут этот хмырь… – Волосатов сжал кулак – и замер.

Табачный дым заполонил крохотную ванную. Простыня, пропитанная вином и спермой, закупорила вытяжку наглухо. Потолок скрылся в грозовой туче. Марево оседало на плечи, и Сидоров, сидевший на вытянутую руку, отдалялся, расплывался и вообще – стал чужим и страшным.

– Ах ты ж йоу… – пробормотал Волосатов и закашлялся.

– О! – поднял палец Сидоров. – Теперь давай выпьем.

* * *

– …Я, бывает, проснусь где-нибудь после вчерашнего, – говорил Сидоров, со скоморошьей серьезностью глядя на дно ванны, – сразу смотрю, куда воронка в сливе закручивается. Если против часовой стрелки – на душе легче: в своем, значит, полушарии…

– …Нет, это ты погоди! – надрывался Волосатов, ляпая кулаком по тумбочке. – Бабы зло! Знать их не хочу вааще!! Я лучше подрочу!!!

Трехлитровая банка из-под капусты долго подпрыгивала на краешке. Наконец, устала и, качнувшись, ахнулась об пол.

И – не разбилась.

Товарищи долго и внимательно смотрели на чудо.

Сидоров шмыгнул носом. Разлил остатки водки, поднял стакан.

– Я расскажу тебе притчу, – замогильным голосом сказал Сидоров.

* * *

ПРИТЧА О ГРЯЗНОМ ПИДОРЕ

Один румяный юноша был студентом.

А еще он был отличник, спортсмен, комсомолец и просто красавец.

Девушки внимали ему.

Юноша читал конспекты, играл в футбол и отказывался пить водку.

Однажды на прогулке он не стал знакомиться с девушками, остался один и был снят неприметным мелким педерастом.

Педераст увез его к себе и нежно надругался над юношей багровым членом в девственный задний проход.

Юноша нахмурился, закусил губу… но не прогнал педераста, а уснул и утром позволил себя целовать и прыскать одеколоном.

Жизнь пощеголяла себе дальше, как будто ничего ни в чем не бывало. Юноша видимо оставался тем же радующим глаз, но…

Учиться стал плохо, в футбол повадился проигрывать, а девушки отвернулись.

Жизнь проявила мудрость – и перестала покровительствовать грязному пидору.

* * *

Дверь ванной с кряком распахнулась от пинка, едва не пришибив Иванова – тот как раз выходил из комнаты, задумчиво пошевеливая ноздрями. На порог вывалились Волосатов с Сидоровым, задыхаясь от хохота. По щекам Сидорова текли слезы, Волосатов конвульсивно стучал себя в грудь, потому что чуть не проглотил зажженную сигарету.

Тела долго путались друг в дружке, но кое-как поднялись. Обдирая плечи о косяк, выдавились в коридор. Постояли, качаясь и утирая испарину.

Из холла раздавались призывные бухи дискотеки.

Сидоров насторожился. Волосатов сплюнул и прислушался.

Сидоров поднял палец и ткнул им вперед.

Они обнялись и пошли.

Иванов, потирая локоть, стоял в зачумленной ванной и разглядывал водочную бутылку. Для верности он даже присел, заглянул под низ, пощупал за тумбочкой.

– Вот это вот – с пол-литра?! – пробормотал он, шагнув наружу.

За спиной вдруг оглушительно треснула трехлитровая банка.

* * *

В голове Волосатова бушевал ледоход.

Нет.

Там шло настоящее ледовое побоище. Серые и, почему-то, фиолетовые глыбы наползали с разных сторон, сшибались и крошились. Среди всего всполохами мелькали женские груди. В ушах стробоскопически шумело.

Особенно озадачивало Волосатова то обстоятельство, что в каждой паре левая сися оказывалась меньше правой. Он даже остановился.

Сидоров продолжил равномерное условно прямолинейное движение и растворился в толпе.

Холл кипел. Канонада ритма со скудной цветомузыкой придавали картине брутальность – дискотека напоминала не то фанатский сектор стадиона, не то рукопашный бой.

Волосатов попытался сосредоточиться – но мысли кишели, как ком червей. Поражала нездоровая нереальность происходящего. Он в кого-то врезался, сбоку пихнули, справа толкнули – и черви расползлись быстро и бесследно. Студент зажмурился и цапнул последнее оставшееся соображение – про сиськи. Оно было горячее, жирное, выпуклое – и страшно важное…

…Но тут он окончательно увяз в мешанине тел, дернулся, прощемился задом, запнулся о чью-то ногу – и мысль чавкнула прочь, как селедка из кулака.

Звукодолбежка вдруг прервалась, зазвучала мелодия.

Волосатов прохлопал глаза.

Вокруг поутихло, появилось пространство. Мимо наискосок проплыл Сидоров – целеустремленный, со стеклянным взглядом. Волосатов, как на веревочке, потянулся следом – и уткнулся в женскую фигуру.

Внутри вспыхнуло и онемело – разом. Он с усилием сдвинул брови, всматриваясь.

Неясное пятно лица дробилось и плавало – а потом медленно проявлялось, как на фотобумаге…

И показалось прекрасным.

Изысканный абрис, аристократический цвет, тихий жар из-под ресниц…

– Можно? – хрипануло само собой откуда-то из кадыка.

* * *

Дискотека делилась по парам. Пространство скукоживалось. Танцующие прижали Волосатова к партнерше.

Он глубже задвинул руку ей под мышку и, замирая, выпятил грудь.

«Откуда к нам занесло этот сексуаленький цветочек? – плескалось в мозгах. – Хм… А у нее, похоже, одинаковые!»

Волосатов для верности втянул живот, перехватил повыше правую руку…

«Точно – одинаковые!»

Он деликатно откашлялся через плечо, посмотрел в глаза…

…из-под полуприкрытых ресниц поблескивало, ротик изогнулся…

…наклонился к беззащитно белеющему среди прядей ушку и прошептал:

– Девушка, можно с вами познакомиться?

– Блин, ты с дуба ляснул?! Совсем лампу отпил? – Жанка расхохоталась. Лицо стало резким, со знакомой вульгаринкой. Чашки бюстгальтера ткнулись в ребра, и у Волосатова заныло с левой стороны.

* * *

Волосатов вырвался из холла и деревянно зашагал к черной лестнице. Громыхнул дверью, шлепнул локти на перила балкона.

Ломая спички, закурил.

Ночь дунула в лицо так, что заслезились глаза. Звездное марево дрожало, будто силясь не прыснуть.

Волосатов проморгался и с силой выпустил дым.

Взгляд сфокусировался.

– Ах ты ж йоу… – простонал он и откинулся на стену.

Мир нормализовывался. Ночь благоухала свежестью. Звезды смирно и четко висели на своих местах, разве что некоторые подмигивали. По балкону кувыркался ветерок, раздувая сигарету и выдувая из растрепанной головы остатки угарного хмеля. Туловище сползло по стенке, чувствуя, как замедляется пульс.

«И это – с полбутылки! – ужаснулся Волосатов. – Ну, Сидоров!..»

Над ухом лязгнула дверь.

– А! Вот он! – проорал Петров. – Пошли скорей – там Сидоров охренел!

* * *

– Чо-как? – Волосатов рысил за Петровым, наполняясь страхом. Не проветрившийся до конца мозг вновь заволакивало.

– Как-чо!!. – у Петрова были большие глаза, руки ходили ходуном. – Зашел к нам в туалет, было тихо, а потом ка-ак заревет: «Выпустите меня отсюда, гады!» Мы к двери – закрыто изнутри! Кричим ему, а он в стену лупит – аж кафель трещит! И навзрыд весь – прямо страшно! – Петров хватал воздух как рыба и держался за сердце. – Вы чего такого приняли?!.

* * *

Напротив блока, где жили Волосатов и Сидоров, располагался блок, где существовал, в частности, Петров.

В тамбуре полнилось. Волосатов обнаружил там даже Жанку с Катей – но удивляться было недосуг.

Девушки приникли к туалетной двери. Из ванной с опаской выглядывал Иванов.

С той стороны раздавались звуки, от которых Волосатов онемел. Это была неразборчивая речь, переходящая в мычание и неравномерно прерываемая страстными взревываниями.

Оправился быстро. Неделикатно раздвинул подруг, замер ухом вперед.

«Суки, за что… Отпустите, козлы… У меня зачет завтра…» – прорывалось временами сквозь всхлипыванья и подвывания. Раздался глухой удар, что-то посыпалось.

Волосатов вдруг понял.

Заблестевшими глазами обвел Жанку, задержался в районе груди. Почесал левый бок.

Взялся за ручку, приложил рот к зазору и внятно сказал:

– Братан. Повернись.

«А-а, бля-а… И ты, Брут…» – заголосило изнутри, завозилось, стукнуло, захрустело…

– Так, – Волосатов поискал взглядом Петрова. – Там крючок или шпингалет?

– Крючок, – ответил вместо него Иванов из ванной.

– Нож! – весело рявкнул Волосатов.

Петров испуганно юркнул в комнату.

* * *

Волосатов потянул дверь за ручку, ввел лезвие в щель, отпустил ручку, перехватил нож покрепче и, выдохнув, дернул вверх.

Дзынькнуло, скрипнуло – и дверь открылась.

Зрители стукнулись головами.

Сидоров стоял спиной, упершись лбом в стену. Он что-то бормотал, руки елозили по кафелю. Костяшки были сбиты, из-под ногтей кровило.

Облицовочная плитка задумывалась изначально сливочной, в цвета мадридского «Реала». Теперь две штуки раскрошились на полу, остаток же представлял собою могучее полотно. Полосы, пятна, отпечатки и брызги складывались и смешивались, текли и зачеркивались…

Ошеломленные наблюдатели созерцали картину подлинной страсти, за которую любой авангардист не задумываясь продал бы душу.

– Эй, – тихо позвал дальше всех стоящий Иванов.

Сидоров вздрогнул и повернулся. В звенящей тишине кафельные осколки визгнули по полу.

Стекло глаз вспыхнуло – и начало мутнеть.

Маска страдания разгладилась – появилось лицо.

Сидоров гордо сел на унитаз.

– Замуровали, демоны, – деловито сказал он Волосатову.

Жанка с Катей подхватили Сидорова с боков. Тот благодушно обнял их за плечи ужасными своими руками и приказал:

– Ведите к себе!

Волосатов закончил рассматривать сидоровский шедевр, с уважением крякнул и принялся копаться в сигаретной пачке.

– Что это было? – севшим голосом спросил Петров.

– В нашем блоке в туалете дверь с другой стороны, – подмигнул Волосатов.

* * *

Иванов, Петров и Волосатов курили на балконе.

– Темная ночь, только пули свистят по степи… – прошептал Петров.

– Это что… – махнул рукой Иванов. – На биофаке был такой студент Степанов. Выпил он как-то, пошел к женщинам, а их нету. Ну, разворачивается, значит, не солоно хл…ебавши, промахивается дверью и – попадает в шкаф. Ткнулся, дернулся, туда, сюда… Темно, стены. Повозился, помитинговал – да и уснул. Тут девочки с дискотеки возвращаются. Всё культурно – чаю попили, сиськами померялись, улеглись. И только, стало быть, придремали – из шкафа вдруг ка-ак захрапит!

Петров хрюкнул.

– Чё за Степанов? Не знаю такого… – Волосатов осел по знакомой стенке, сил смеяться не было.

– Так выгнали его из института – умом двинулся, – значительно сказал Иванов. – Девки ж заорали как резаные… Ну представь: просыпаешься ты во хмелю, соображать трудно – а в ушах визжит, и кругом деревянный ящик…

Петров шагнул в коридор и посмотрел в ту сторону, куда увели Сидорова.

* * *

Ночь сдавалась. В пустеющем холле обозначились окна. Волосатов забрел туда стрельнуть сигаретку на сон грядущий…

…мысли о любви и долге, не погибшие за длинный день, выжившие в трудную ночь, требовали упокоения…

…и неожиданно встретил Наташку.

С размаху обнял.

– Вот, очень кстати. У меня к тебе пару вопросов по термодинамике… – и поволок слабо сопротивляющуюся девушку в сторону кухни. Там зажал в угол и принялся зацеловывать.

Категорически.

Наотмашь.

– А… Нет… Подожди… Не здесь… – шептала Наташка, медленно извиваясь.

– Ты инсинуируешь на благородных струнах моей души… Где? – требовал Волосатов.

– Ой… Не торопись… У меня… никого…

Кухня опустела. Вороны, кружившие за окнами, поняли, что ничего интересного больше не будет, и отправились по своим вороньим делам.

* * *

Волосатов возвращался домой на слабых ногах.

Коридоры общежития в этот час гулки и пусты. Час этот подсвечен брезжащим утром и сжимает сердце знанием, что скоро снова в бой; пустота и гулкость напоминали внутренность черепной коробки Волосатова.

Родная комната нежилась в предрассветной истоме. Сидоров спал со спокойным лицом в позе солдатика, руки были заботливо перевязаны. Единственное, лежал он на кровати в одежде и наоборот – кроссовками на подушку.

Волосатов улыбнулся, заодно зевнув…

О! – он встрепенулся, выдернул чистый лист из Наташкиного конспекта и крупно написал: «Полдвенадцатого. Головой, сука, отвечаешь» – перешел коридор и прилепил на дверь Петрова.

Мне наплевать на всё,
Мне безразлична ты…

мурлыкал он, забираясь в постель.

* * *

Студент Волосатов лег спать в шесть часов утра.

Редакционные материалы

album-art

Стихи и музыка
00:00