562 Views

* * *

Промолвил человек: «Дожить бы до утра», —
и, голову задрав, оцепенел и замер:
праматерь темнота не зла и не добра,
когда глядит в него январскими глазами.

Когда эфир так пуст, что лёгкие болят,
и поднимают вой рождественские звери —
они поют её пустой холодный взгляд,
её покой и сон, утраты и потери.

Но мы назло врагу, праматери назло
впадаем каждый в свой закон ничтожных чисел
и прямо под её развернутым крылом
изобретаем — вновь — какой-то малый смысл.

И, сами у себя в бессмысленном плену,
не веря в темноте ни зрению, ни слуху,
изобретем любовь.
Изобретем войну.
Потом опять любовь.
Потом опять по кругу.

* * *

Пересчитывать буквы, оставшиеся в алфавите,
пересчитывать звуки, не ранящие гортани.
От ковида привиты — от ужаса не привиты,
нахлебались эпохи кривыми рваными ртами.

Пересчитывать пальцы; предметы красного цвета;
календарные галки; заложенные страницы;
имена и ники; голоса, черты и приметы.
Пересчитывать стрелы, копья, зубцы и бойницы.

В заземляющих практиках нет особого смысла,
разве что — привыкать к земле, пока успеваем.
Разве что повышать в крови процент углекислого
или, может быть, веселящего газа. Vae

victis, говорят словари по такому случаю.
Запирать на ключ свободного вдоха ради
кровь бегучую и тоску свою злоебучую —
крепче сна и сил богатырских в этом раскладе.

Небо сыплется жирным вулканическим пеплом.
За плечом и над головой, повыше и справа,
выжидает на паузе — онемела, оглохла, ослепла —
молодая луна над Тверской, застывшей, как лава.

* * *

Страшным временем отмечена
и почти обречена,
в темный лес уходит девочка —
возвращается жена.

Кто-то воет за околицей,
бьется в пене воронок.
В темный лес уходит девица,
возвращается женой.

Порванную юбку штопает,
утирает кровь с лица.
«С днем приобретенья опыта»,
пишет мама ей в вацап.

Перекрыто небо массами
выжидающих ворон.
Вороной с глазами красными
ждет кого-то у метро.

С приграничной территории
девочка уходит в страх.
Потому что все истории
в этом мире — о волках.

* * *

Представь, что я вот так красиво
из будущего речь веду:
мы жили на краю обрыва
в две тысячи дурном году,
в две тысячи ночном кошмаре,
в две тысячи большой беде.
Рассказчиков инструментарий
растаял, словно соль в воде.

И нас считали по порядку —
кто умирать за кем пойдет, —
вбивая в грудь по рукоятку
осиновый культурный код;
и нас морочил сумрак ночи,
и обещался нам рассвет.
Чего ты от меня-то хочешь?
Меня в прошедшем больше нет.

Пустое, гулкое, пустое —
медь ударяется о медь,
плюсуя к времени простоя
необходимость умереть.
Нет сожалений в сердце трупа,
но тут слова мои крепки:
жаль, не успел во тьме нащупать
своей строки, твоей руки.

* * *

На полную луну творю пустой обряд.
Услышь и передай тем, кто остался в силах:
когда они умрут, когда они сгорят —
мы соберемся все и спляшем на могилах.

Под полной под луной зависнув на краю,
услышь мои слова и передай всем нашим:
когда они сгорят, когда они сгниют —
поплачем, может быть, но сразу же попляшем.

Каленую луну в кострище сентября
провозвещает зверь, рыдая в полный голос.
Когда они сгорят… Пускай они сгорят.
Сгореть и сгнить — удел переступивших совесть.

* * *

Где твой голос, мой бывший песельник,
прошлый висельник, настоящий — кто?
По дороге до чертовых выселок,
воспалённым хватая ртом
воздух выдуманного столетия,
возвращается в темноту
человек-никто. Налейте ему
хоть чего, настоянного на спирту.

На потеху шлюхам и скоморохам
превратив паденье в полёт,
по кривым окольным дорогам
он вернётся и не умрёт.

…сивую зовут Порохом,
вороную — Землёй.

Лучше был бы пьяницей, чем паяцем;
лучше б вовсе не был, чем тот, кто есть.
Сивая на Пыль отзывается,
вороную зовут Персть.

* * *

Если небо — нежное, если земля — жестока,
помоги мне выжить средь этой смертной любви,
столь чреватой нарушением кровотока,
что ладонь от груди отнимешь — ладонь кровит.

Жестяное небо скребя чешу́ями и крестами,
красный Спас на Любви никого уже не спасёт;
через площадь Мира и через площадь Восстания
из столицы в провинции катится колесо.

Горек запах осени, ещё не вошедшей в силу,
горек волчий вой, текущий между клыков
серой матери, окропившей свою могилу
молоком и железом, железом и молоком.

Так скулят щенки, в убитую тычась самку, —
и один за другим растворяются в темноте.

…Ворон-ворон, что ты делаешь? — Рою ямку
для себя, для тебя, для друзей твоих и детей.

Так приходит месяц, опоясанный патронташем,
собирая тех, кто уже остался без тел.

Ворон-ворон, что ты делаешь? — Строю башню
для больших гостей четырёх известных мастей.

Через тайные броды, горные переходы,
через толщу двадцати миновавших лет
по глухому звону стальной натянутой хорды
отыщу себя, похороненного в золе,

напою себя красным, густым, золотым, солёным —
палый лист превратится в белый калинов цвет.
Не спасай меня. Не спасай, но оставь влюблённым
в самый тёмный час, воцарившийся в голове.

37 лет. Родилась и выросла в сибирской глубинке, окончила филфак ИГУ в 2007-м. Сейчас живёт в Петербурге, работает редактором, пишет стихи и прозу, страстно любит театр, кино, лошадей и Серебряный век.

Редакционные материалы

album-art

Стихи и музыка
00:00