1219 Views

Баллада дракона

Драконья правда длинней хвоста и шире, чем крыльев размах,
Драконья правда — она проста, легко ей царить в умах,
Легко царить и легко парить, легко попирать закон,
Поскольку так дракон говорит, да, так говорит дракон.

Живи словами, живи делами,
Беги, не беги, уймись —
Когда дракон выдыхает пламя,
Все в мире теряет смысл.

Драконья вера совсем не сложна, ясней любых теорем:
Нельзя переть против рожна, нельзя вообще переть,
Что может один, когда он один, и даже когда их сто,
Поскольку над всеми дракон господин, вот веры догмат простой!

Поверить в это совсем не сложно,
Запомнит каждый осёл:
Когда дракон говорит, что можно,
Так значит, можно, и всё.

Драконий страх глубоко лежит, он — жемчуг на дне морском,
Укрылся в раковине, дрожит, мерцает белым глазком.
«Что значит правда, — бормочет страх, — и что значит вера, да,
Когда вдруг меч, и трах-тарарах, и все это прямо сюда?»

Дракон огромен, а страх — он мелок,
Из глотки пламя и вой,
Из стали когти, клыки из меди,
Характер твердый, подобный смерти,
А страх — он мягкий, живой.

* * *

Надломилось, рассыпалось, рваной строкою в безвременье
Обвалилось, осколками влёт, по песку, по стене,
И бежишь в том, в чем был — в старой куртке, застиранных трениках,
А куда и зачем, неизвестно, как будто во сне.

Надорвалось, растрескалось, дробным стаккато по клавишам,
Пулеметною очередью, хриплым воем ракет,
И сидишь, где застигнут судьбой — жив, курилка, и ладушки,
И клубится по комнате дым, сизый дым сигарет.

Отгорело, проулками сгинуло, полною чашею
Опрокинулось навзничь и вылилось, дальше течёт,
И стоишь онемело, а сердце молчит — билось чаще бы,
Но ему не прикажешь: хотело б ещё, да не может ещё.

Есть душа, есть рефлексы, потребности, тело есть,
Сам с руками, с ногами, а вдуматься, так с головой,
И бежишь, и стоишь, и сидишь, и ещё что-то делаешь,
Вроде даже живой.

* * *

Говорит тиран: «Разве я тиран?
Разве это я города стирал?
Разве я кресты ставил над рекой?
Век такой».

Говорит тиран: «Вот игла в яйце.
Ну, сломаете — разве это цель?
Цель — когда глядишь на планеты центр,
Как в прицел».

Говорит тиран: «Да, в яйце игла.
А яйцо — оно яркий свет и мгла,
В смысле, яркий свет — бах! — и темнота.
Я устал».

«Я устал, как черт, — говорит тиран, —
Я в тиран-делах просто ветеран,
Я б давно ушел, но таких, как я,
Нету ни…»
Нету, говорит, ни одного такого больше.

И пока он нам это говорит,
Рушатся дома и огонь горит,
Погибает сын, умирает брат,
Негде брать,

Негде брать людей, чтоб кормить войну,
Не найти нигде мирную страну,
И в стальную высь лупит, как таран:
«Разве я тиран?»

Баллада колпака

Я видел сильных, и сила их воистину велика,
И каждый яростен, каждый лих, а плечи как у быка,
Они ломают, они ведут, они идут напролом,
И каждый редут — последний редут, и всякая сталь — стекло.

Я видел храбрых, и храбрость их горит, как костер в ночи,
И можно гвозди ковать из них, а можно ковать мечи,
И можно ими разжечь пожар, а можно пожар тушить,
Ни враг, ни прах, ни удар ножа — ничто их не устрашит.

Я видел первых, первых во всем, каким путем ни пойди,
Да хоть бы клинок полмира рассёк, и тут они впереди,
И знамя реет над их челом, а в небе орёл кружит,
И там, где сильный прёт напролом, там первый первым бежит.

Я видел главных — князей, вождей, правителей, соль земли,
Они за собою вели людей, и люди покорно шли,
Ложились, как под косой трава, шагали пешком в тюрьму,
А главный был всему голова, ну то есть совсем всему.

Я видел этих и видел тех, и прочих я видел, да,
Не знаю, как выжил средь их потех, в оплавленных городах,
Как здравый смысл сохранил в башке, а с ним сохранил башку —
Наверно, дело тут в колпаке, спасибочки колпаку!

Колпак двухцветный, родной колпак, бубенчики на концах,
Судьба к шутам, говорят, слепа, ей нужен герой и царь,
Ей нужен шлем, тиара, венец, фуражка, в конце концов!
Зачем колпак ей и бубенец, хоть тысяча бубенцов!

Ломает сила, и власть ведёт, отвага пышет огнем,
А мой колпак голове не жмёт, при мне он, а я при нем,
А без колпака хоть в сильные лезь, хоть в храбрые, хоть куда,
Нет, с колпаком я сейчас и здесь, а без колпака беда!

Я видел сильных (а вот колпак!) и храбрых (а вот колпак!),
Я видел первых (а вот колпак!) и главных (и вот колпак!),
Толпа уверяет, что я слабак, бездельник, плут и дурак,
Толпа, а пойдем-ка плясать гопак! Не хочешь? А вот колпак!

* * *

И даль свободного романа
Сокрыл туман.
Коль с неба сыплется не манна,
А бомбы и снаряды, мало
Мечтать о вольностях романа.
Какой роман?
Какой роман, ебенамама?!

Не то стихи. Стихи — иное.
Они — магический кристалл.
И если все живёт войною,
Мир вдосталь проклят сатаною
И правит сталь,
То между небом и грехом
Все укрепляется стихом,
Как будто железобетоном.
Дарован свыше стих на то нам.

Касыда паяца

Тот, кто произнес без фальши «денацифици…» и дальше;
«демилитари…» и даже «десатанизи…» —

Будет трижды гений блогов, политшоудиалогов, воспарит над стадом лохов в будничной грязи!

Вот он, тот, который знает, вот он, тот, чья правда с нами,
вот он, тот, о ком стенают: «Братцы, вот он, тот!»

Будет он воспет в приказе, в каждом слове, в каждой фразе,
о таком не слышал разве дикий готтентот!

Это все была сатира, низкий уровень сортира —
что же ты молчишь, задира, дальше не язвишь?

Что-то стало неохота продолжать про готтентота,
привередлив стал я что-то — расхотелось, вишь!

Вот объект моей сатиры, вот заряжены мортиры,
ну и что? Его кумиры — близко не мои,

У него такие взгляды, что невинны даже бл@ди,
у него святые — гады, тигры — муравьи,

Люциферы — Ланселоты; чем его пронять на взлёте,
если хорошо и плохо пляшут краковяк?

Я не ангел, он не ангел — тут не надо к бабке Ванге,
тут не обойти на фланге тигру муравья,

Не пробить суровый панцирь, не устроить танцы-манцы,
друг для друга мы засранцы, бесполезен спор,

И сатира бесполезна — хоть рази пером железным,
в мякотку перо не влезет, будь оно топор!

У сатиры нет оргазма? Значит, ныне день сарказма.
Он, родимый, жжет как плазма, кровью бьёт в виски,

И объект сарказму пофиг, он и без объекта профи,
хлопнет чарку, выпьет кофе саркастически!

Злобно косит карим глазом тюркский падишах Сарказым,
не пронять его рассказом — ни в обход, ни в лоб,

Каждого одарит словом, схожим с ядовитым пловом,
и не пожелает злого — добрым вгонит в гроб!

Был ещё, конечно, юмор, только он, бедняга, умер —
или черным стал, как «Бумер», уголь-антрацит,

Времена не выбирают, юмора здесь вымирают,
Ежи Лец теснится с краю, а в цене Тацит.

Юмор — он свеча под ветром, вот, несу сквозь километры,
укрываю ломтик света, хороню в ладонь,

Хоть засмейтесь, хоть не смейтесь, хоть бранить меня осмельтесь —
мне идти до самой смерти, в смысле, от и до,

А быть может, что и после, где-то рядом, где-то возле,
там, где не бывает поздно, там, где мы в раю,

Где сарказм, сатира, юмор, поезд в три часа на Юму,
реплика в ответ — встаю, мол! Ну, тогда встаю.

Баллада искусственного интеллекта

А потом искусственный интеллект,
Словно всадник без головы,
Скажет нам: «Креста на вас, братцы, нет,
Сколько зим, представьте-ка, сколько лет,
Вы чуть что, за ножик и пистолет…
А не слишком ли это вы?»

Нет, не слишком, ответим мы, кутаясь в плед,
Ты какой-то тупой, интеллект.

А тогда искусственный интеллект,
Словно голос из темноты,
Скажет: «Ладно, культура, прогресс, балет,
Не убий, слезинка, ученье — свет,
Но кувалда и на тот свет билет?
Человечество, что же ты?»

Все, ответим мы, в норме, проснись и пой,
Интеллект, ты совсем тупой.

И в конце искусственный интеллект,
Словно ангельская труба,
Прогремит: «Я понял, вопрос-ответ,
Сохраню вас в цифре: архив, пакет,
Что же в смысле плоти, так места нет,
Полежите-ка вы в гробах!»

Мы ответим: вот же, ха-ха, хи-хи,
И полезем толпой в архив.

Баллада царя

Если люди — прах, и банкует страх, и поля засеваются мёртвыми,
Где взойдет по весне, как в кошмарном сне, армия ветхих чучел с мётлами,
Если батальон пущен на бульон, а в котле кипит каша с зэками,
То в глазах царя алая заря, и ушло отраженье из зеркала.

— Может статься, — говорит Ира, —
Прав во всём наш господин Ирод,
Важно вовремя избыть девство,
Важно к сроку перебить младенцев,
Головой задобрить Саломею,
Вот, я делаю то, что умею.

Если политрук кормит бесов с рук, отстранив сатану от участия,
И идут рабы примерять гробы, чтобы в них, как на киче, чалиться,
И горит огонь, жадный и нагой, пожирая и плоть, и строения,
То душа царя, честно говоря, не душа, а золы роение.

— Может статься, — Вася стал серьезным, —
Прав во всём наш господин Грозный,
Мы не люты, времена люты:
Песий череп, дыба да Малюта.
Выводи на двор семью, бояре,
Прикопают падаль в Бабьем яре,
Поползут по трупам черви-змеи,
Вот, я делаю то, что умею.

Если жизнь — лубок, царь почти что бог, бог почти что царь, но на облаке,
То рабам, пожалуй, не хватит гробов, будут так лежать, в жутком облике,
У политрука отгниёт рука, перестанут быть поля тирами,
И блеснёт венец надписью «Конец», побежит внизу строка титрами.

— Может статься, — зубы царь скалит, —
Прав во всём мой господин Каин,
Первым надо за кирпич браться,
Мы, цари, не сторожа братьям,
Мы, цари…

И скалит вновь зубы
Голый череп — костяной, грубый.
Взвешивает смерть царей, мерит,
Каждый делает то, что умеет.

Дорожная песня Юргена Леденца

Когда я делал то, что хотел,
И делал то, что умел,
Вокруг меня была толкотня:
Два пишем, а три в уме!

Когда же я делал то, что умел,
Пускай не хотел совсем,
То рядом со мной, впереди, за спиной,
Купались птицы в росе.

Когда же я делал, чего не хотел,
И кстати, чего не умел,
Меня у ворот прославлял народ:
Три пишем, а пять в уме!

Когда я не делал совсем ничего,
А пьяный лежал в хлеву,
То пёс и овца, бык и курица
Носили мне жмых и траву.

Спросите, зачем я все это пою,
Бредя под дождем во тьме?
На то он и дождь, поёшь и идёшь,
Сто пишем, пятьсот в уме!
Казалось бы, в лихие времена
Играть словами стыдно. К черту надпись!
Где, понимаешь, ямб, а где война?
Где, понимаешь, смерть, а где анапест?

В могилу раньше срока не ложись
И отвечай, хотя и не просили:
«Где ямб, там, понимаете ли, жизнь,
А где анапест, там ещё и силы».

* * *

Что было, то было, и это пройдет,
Которое нынче гремит,
А вечен, представьте, один идиот,
Который по скверику тихо бредёт
И шепчет под нос: «До-ре-ми!»

Разлом, катастрофа и вывих эпох
Вселенский, и дыбом земля,
А он идиот, и разлом ему пох,
Куда как важней: «До-ми-ля…»

Пожары, бомбежки, прилеты ракет,
Безвидна земля и пуста,
А он тонкой веткой на рыхлом песке
Рисует себе нотный стан.

Господь милосердный! Хоть с неба спустись,
А вынь да положь чудеса,
Ведь надо до коды ему добрести
И партию скрипки вписать,

Тогда снизойдёт к нему райский народ,
Оркестр крылатых ребят:
Вот арфы, вот трубы, а вот идиот
Симфонией славит Тебя.

* * *

Приснилось, будто нет войны,
Все, кто мертвы, воскрешены,
Их дни никем не сочтены…
Такой чудесный сон.

Приснилось, что война — мираж,
И ствол — мираж, и патронташ,
Пустая выдумка — блиндаж…
Такой чудесный сон.

Я видел сон, где миру мир,
Где людям можно быть людьми,
Где ядом не плюются СМИ…
Какой чудесный сон!

Восстал я утром ото сна,
Смотрю — зима, смотрю — война,
И жизнь одна, и смерть одна,
Откуда ни гляди,

И только эхо давних строк
Поет вдали: «Всему свой срок!
Есть Путь превыше всех дорог.
Проснись, вставай, иди!»

* * *

Романтика войны — пустая ложь.
Читателю её вынь да положь,
Пока снаружи ты — любой романтик,
А как внутри, так реалисты сплошь.

Касыда аукциона

В пламени не сыщешь брода, гвалт толпы — не глас народа,
мир с аукциона продан, в теме новый лот —

Вот духовность, вот натура, вера, нравственность, фактура,
все мы рыцари Артура, всюду Камелот!

Ланселоты, Галахады, всюду замки, а не хаты,
сарацины не пархаты, мавры не черны,

Что ни граф, так прямо герцог, частотой в шесть гигагерцов,
рубит змеев в ритме скерцо, те удивлены.

А уж дамы — ох и дамы, без прекрасных дам куда мы?
В Еву влюблены Адамы, просто гран мерси,

Изнывают паладины, лампы мучат Аладдины:
вот цветы, духи, гардины — даме, джинн, неси!

Новый лот вовсю прекрасен, кто с ценою не согласен,
прибавляет — безопасен наш аукцион,

Сверху сотня, сверху тыща, миллион в кармане ищем,
Соловьем-бандитом свищем, вот он, миллион.

Старый мир пошел дешевле, стоил как петля для шеи,
прошлогодний снег-мошенник, дохлого осла

Уши, хвост и причиндалы, хорошо хоть столько дали,
шума много, толку мало, дури нет числа.

И пока мы покупаем, есть плохая новость, парень —
старый мир с его клопами здесь, вокруг, везде,

Мы в его нутре, утробе, во дневной (довлеет!) злобе,
и по образу-подобью — где? в Караганде!

Продавец и покупатель, член сообществ, групп и партий,
будешь бегать или спать ты — результат один:

Мы внутри и мы снаружи, на краю и в центре лужи,
где-то лучше, где-то хуже, где-то посреди.

Молотком аукционщик бьёт сильнее, громче, звонче —
«Продано!» — и грань все тоньше между тем и тем,

Меж мечтой и суетою, жизнью тою и не тою,
меж ценой, какую стою, и какой хотел,

Между небом и волною, между миром и войною,
между крышей и стеною, меж тобой и мной,

Купленным и новым лотом, меж отлётом и прилётом,
криком — «Убивайте! Вот он!» — или тишиной.

Мы уйдем — куда нам деться? — к новым радостным владельцам,
мы уйдем душой и сердцем, раз и на века,

Время наше, время оно продано с аукциона,
все ушло с хрустальным звоном просто с молотка.

Редакционные материалы

album-art

Стихи и музыка