544 Views

Якорь

Держаться — такая моя непростая задача.
Держаться, когда отрывает от ветра башку.
Держаться, держаться, держаться —
иначе лежать потерпевшим на том бережку.

Туда гонит шквал жизнью битую шхуну —
на скалы крушения ветхих надежд.
Накрыло посудину южным тайфуном,
срывающим парус цивильных одежд.

Вгрызаться в гранит утомлённым металлом,
на смычках дрожащих распугивать рыб.
И помнить: кораллы, кораллы, кораллы
всё сделают, чтоб ты красиво погиб.

Держаться. Скулить про себя, но держаться.
Ты крайняя степень паденья на грунт.
Упасть и отжаться, упасть и отжаться.
А как не отжаться? На палубе бунт.

Команда отчаянья, вся в аркебузах,
готова порвать капитана и юнг.
И Фрейда отправить купаться к медузам,
и Юнга спустить в корабельный гальюн.

А ветер ударил с удвоенной силой,
и цепь оборвалась, как злая струна.
Несёмся на рифы безвестной могилы,
на скалы непрошенной памяти, на…

К Мунку

Потому что в комнате не было гвоздя
Ванька не повесился, стенку бороздя.
Ванька не повесился, а ушёл в запой.
Утром было весело, после — волком вой.

Волком ли, собакою, бешеной лисой
или же заплаканной совестью босой.
Вой катился по ветру и пугал ворон,
возвращался в сумерках с четырёх сторон.

Гас в тиши, неслышимый больше никому, —
то, что птицы слушают, люди не поймут.
Лишь деревья охали, в небо громоздясь…
Всем плевать, что в комнате не было гвоздя.

Календарное

Восемнадцатого, под вечер
во дворе шелестели листья.
Ты сжимала себя за плечи,
напряжённая, словно выстрел.

Девятнадцатого, наутро
в спальне свет находил детали.
Речка Кама текла, как сутра,
бодхисаттвы ее читали.

Двадцать пятого было хмуро,
дождь то шпарил, то просто капал.
Скучной нравственности цензура
сутки губы не мяла кляпом.

А тридцатого время встало
мёртвым штилем в тени акаций.
Не моргали часы вокзала.
Тебе ехать. Мне оставаться.

Эпитафное

Вы сдохнете. Ах, вы оскорблены?
Ну хорошо, не сдохнете — помрёте.
В постели, под печальный свет луны,
или на встречной, врезавшись в «тойоту».

Неважно. Мне до вас и дела нет.
Я это к слову — в общем, беспричинно.
Презрев сегодня промискуитет,
задумался случайно о кончине.

Своей, конечно, хрена ль ваша мне?
Так вот, я сдохну рано или поздно.
(Тут надо бы о порванной струне,
о том, что захлебнутся криком звёзды

и прочую фальшивую фигню,
но лень и скучно, и бесперспективно).
И лишь последних несколько минут
заставят обернуться объективно.

Ну, что? Да ничего, такую жизнь
не принято описывать в романах.
Ага, давай ширей карман держи,
что вдруг найдется хроникёр гуманный,

биограф твой, посмертный милый друг,
исследователь бытия поэта.
Который понапишет много букв
о том, как приключалось то и это.

Как ты пришёл к вершинам мастерства,
как жил, любил и тяжело работал…
Увы, судьба жестока и черства,
ей похую твои гомозиготы.

Уж лучше сам, покуда полон сил,
покуда не лежу на смертном ложе.
Ну да, я, в общем, милым в детстве был,
что о себе сказать здесь всякий может.

Потом, конечно, стало похужей,
но и не так чтоб стал исчадьем ада.
(Тут запросилась рифма «Фаберже»,
а вслед за ней к чему-то и «помада»).

Умел любить, умел и предавать.
Был на войне не шибко знаменитой.
Залазил к разным женщинам в кровать,
мог в одного приговорить пол-литра.

Чего-то там придумывал в башке,
чего-то даже где-то воплощалось.
Бывало, что и нос был в табаке,
бывало, и рубля не оставалось.

Тщеславием излишним не страдал,
зато страдал излишне по химерам.
Когда за мной приедет катафалк,
то в воздухе слегка запахнет серой.

Не оттого, что близок к сатане —
с «Техуглерода» ветерок повеет…
Страна не пожалеет обо мне.
Лишь графоманы строй сомкнут теснее.

Ожог

Бог-курильщик затягивается папиросой
перед тем как выдохнуть облака,
что ложатся чуть ниже речных утёсов
и слегка качаются. Лишь слегка.

Запах дыма таёжного — запах Бога,
благодатный жар на краю земли.
Так сжигается бережно то немногое,
что сберечь по глупости не смогли.

Выгорают лиственницы и болота,
сухостой и редкие солонцы.
Это просто такая работа —
по живому резать: Бог — публицист.

Докурив, вниз бросая святой окурочек,
насылая народишку глад и мор,
он не в гневе, он строго и мрачно будничен,
как заштатный в районном суде прокурор.

«Как? За что?» Не трудись познанием
неизвестного. Просто знай,
что сгорает безудержно в этом пламени
то что ад. Но и то что рай.

А под вечер, когда уже выжжено лишнее,
дождик брызнет, последний пожар поправ.
Бог — курильщик. Он возится с фотовспышкою.
И плевать ему на минздрав.

* * *

Умножение вычитанием:
там — ушедшие, здесь — оставленные.
И пустеет среда обитания
без минувших и новопреставленных.

Жил себе человек — и нету,
он теперь в другом измерении.
Кто-то в рай заполняет анкету,
кто-то вычеркнул силу трения,

от которой дымились угли
споров, ссор, разочарований.
Это в фильмах снимают дубли.
Здесь — единственное расставание.

И молись не молись за ушедших,
им уже до тебя не дела.
Им, хорошим, слегка сумасшедшим,
удалось шагнуть за пределы

прошлой силы твоей притяжения.
Вот и бродит в тебе бессилие:
без прощания, без прощения.
сором из дому невыносимое.

А во снах они вновь не скучные.
Подмигнут: «Как ты там, простейшее?» —
«Сами вы», — огрызнусь натужно…
Их всё больше, тебя всё меньше.

Лирическое

Скоро апрель и фотоны шкодливые
палят чернеющий наст.
Скользкие лужи везут боязливо
утром по улицам нас,
переживших зиму. Проседание
снега и зимних надежд
лишь уточняет закон мироздания
смены сезонных одежд.
Тёплые шубы готовятся к вешалкам,
что в гардеробе-тюрьме.
В доме повешенных, в доме повешенных
не говорят о зиме.
Скоро тепло. На свободу отпущены
куртки и просто мечты,
в голову ранее недопущенные
в силу своей простоты.
Хочется верить в весеннее, яркое,
в новый судьбы поворот.
Грезятся «бентли», свобода, мадьярки…

Хуй тебе. Завтра пройдёт.

Колыбельная

Не чуя под собой меня, жила страна.
Я ей был похрен, мне она обрыдла.
Такой сюжет казался очевидным:
любовь наша была обречена
уже тогда, в двухтысячном году,
в миллениум, весной. Ручьи бежали,
и пустота ложилась на скрижали
с тревожностью невнятной наряду.
Ещё мы были счастливы вдвоём,
ещё подмётки не пооторвались.
Ещё актёр хороший Пускепалис
на сдался в МХАТ к Прилепину внаём.
Казалось, с астмой люди же живут
обычною частицею народа.
А если не хватает кислорода,
то это неизбежный атрибут
удушья временного времени. Пройдёт.
Царь Соломон нам твёрдо обещал
своим кольцом — пусть даже пуст причал.
А кто не верит — жалкий идиот. И вот.
Мы разошлись, как в море тот минтай
расходится с акулой. Пей до дна.
Не чуя под собой меня, жила страна.
Волчок косился глазом. Баю-бай.

Редакционные материалы

album-art

Стихи и музыка