166 Views

Анфиса

Я помню тот пустынный бульвар возле Чистых прудов, в который было не зайти из-за строительства метро. Тепло. Слякоть. Она сидела на спинке скамейки, обхватив руками колени. Смотрела наверх, и говорила, что ей нравится разглядывать сквозь крону дерева небо. Я тогда подумал, что где-то читал такое. Но причем тут книги?! Дымное московское небо видела она — девушка в сиротливой куртке с капюшоном — психопатка Анфиса.
Познакомились мы на дне рождения у общего знакомого. Черемушки. Зима. Меня привел друг. В прихожей лаял пудель с праздничным красным бантом на купированном хвостике. На вешалке грудились шубы, пальто, куртки. Друг представил меня как начинающего журналиста.
Анфиса курила на кухне. Одета она была не празднично: линялые джинсы, отвратительный зеленый свитер с «плечиками», на ногах домашние туфли на высоком толстом каблуке. Я поздоровался и спросил по-дурацки:
— Какими судьбами?
— Живу тут, — ответила Анфиса.
— С Пашей? — я вспомнил, что именинника зовут Павлом.
— Я ему комнату сдаю… Ненавижу художников и собак ненавижу. Он не заплатил мне за прошлый месяц.
— Ты не любишь собак?
— Я люблю виски, и кататься на коньках.
Мы замолчали. Анфиса прикурила новую сигарету, подошла к плите, зажгла газ под чайником.
Когда с утра она легла ко мне под одеяло, когда из-за нарастающего возбуждения похмелье отступило, я понял — она сделала правильно, что выгнала художника Пашу вместе с гостями. Правильно. Потому что теперь мне очень хорошо.
— Пойдешь со мной кататься на коньках?
— Я не умею…
Анфиса взяла вскипевший чайник, обернув ручку вафельным полотенцем. Вышла из кухни. Голоса в комнате смолкли, потом раздался визг. Мой друг с ошпаренной рукой выбежал в прихожую.
— Все вон отсюда! Пошли вон! — орала Анфиса, размахивая чайником с остатками кипятка.
Художник Паша еще месяц приходил к нам — потихоньку забирал вещи.
А мой друг больше мне не друг. Ведь я променял его на бабу.
Она прижалась ко мне спиной. Стала двигаться, насаживаясь на меня, и, когда у нее это получилось, затихла, сильно сжав внутренние мышцы.
— Зачем ты тогда обварила моего друга?
— Какой он тебе друг? Он козел.
Анфиса снимала эту двухкомнатную квартиру, потом сдавала одну из комнат за еще большую цену. Паша был последним ее квартирантом. Анфиса не говорила, откуда она. Анфиса чистила зубы шесть раз в день. Анфисе нравилось ужинать в ресторанах. Про коньки Анфиса соврала. Но виски любила. После секса Анфиса пританцовывала под заделанную под ретро популярную песенку и подпевала: «Упс ай дидэн эгейн…» Я в такие моменты хотел сбежать.
От прерванного дня рождения остался праздничный стол. Мы выпили водки. Я много рассказывал. Она ластилась, говорила, что журналисты умнее художников. Спали в разных комнатах. Но с утра она пришла ко мне.
Иногда Анфиса уходила на работу. Она не была проституткой, она была переводчицей.
Она говорила, что хочет от меня ребенка. Но не сейчас, а через три года, когда мы уже расстанемся.
Это был дом ткачей — хрущевка. Наступила весна.
Я сидел на скамейке перед подъездом, курил и следил за беременной белой кошкой — она охотилась в траве. Сигарета кончилась, я затушил бычок о ствол березки. Из окна первого этажа высунулась старушка:
— Не смей портить дерево! Это дом ткачей! Щенок! Я ткачиха! Мой муж был ткачом!
Я не заметил, что сзади подошла Анфиса. Но увидел, что старушка испуганно закрывает окно, и тут же двойное стекло одной из створок лопается. Это Анфиса метнула бутылку с пивом.
— Что ты хочешь? — шептала в постели Анфиса, — как тебя поласкать? Скажи, не стесняйся.
Наш сосед собирал на помойке вещи и складывал их около своей двери. Птичья клетка, карбюратор, газеты, мотки проволоки, каркас от велосипеда «Кама», книги и еще много чего. Анфиса однажды задела ногой дюралевый остов детской коляски, когда уходила на работу. Порвала колготки. Вечером она подожгла соседский хлам.
Анфиса успокаивается только в двух случаях: когда смотрит на небо сквозь крону дерева и когда спит со мной. В такие моменты я тоже спокоен.
Нас не выселяют. Анфиса говорила с хозяином квартиры, тот согласился подождать с оплатой. Я устроился на хорошую работу — пишу статьи для спортивного интернет-сайта. Теперь я могу сам платить за жилье.
Анфиса спит до трех дня. У нее часто болит голова. Старушка с первого этажа, наш сосед и еще несколько жителей, кому Анфиса успела насолить, часто вызывают милицию, если Анфиса буйствует.
Когда у нее месячные, я уезжаю жить к родителям в Подмосковье.
Я очень привык к Анфисе. Если я задерживаюсь с оплатой квартиры, она не спит со мной.
— Понимаешь, между нами нет страсти. Мне теперь даже не хочется ласкать тебя ртом.
Вчера она кинула в меня вилку.
Меня приняли в штат одного популярного журнала. Анфиса разрешила устроить у нас дома вечеринку. Но видно было — недовольна. Но может потому, что гонораров давно не было, а зарплата в журнале только через месяц? Нет, вряд ли.
На вечеринку пришел главный редактор. Кроме него две сотрудницы, еще какие-то люди и молодой стеснительный звукорежиссер из академии телевидения. Анфиса даже не переоделась. Сидела на кухне в своих старых джинсах и зеленом свитере с «плечиками». Гости говорили о журналистике. Звукорежиссеру было скучно, он вышел покурить на кухню и долго не возвращался.
Услышав свист кипящего чайника, я понял, что мне пора уходить.
Еще месяц я приезжал к Анфисе — потихоньку забирал вещи.

Пандемический порог

В дорогу беру упаковку из десяти антисептических марлевых масок и электронный термометр. По пути от улицы Маркова в Дмитрове до улицы Кировоградской в Москве я встречу несколько тысяч человек, десятки из них точно будут заражены. Как видите, предосторожность не излишняя, в средствах массовой информации объявили, что вирус уже в Москве, и что во Владивостоке есть смертельные случаи.
Моя температура при пробуждении тридцать шесть и четыре, как и у многих людей до завтрака.
У вокзала в Дмитрове моя температура выравнивается к обычным тридцати шести и шести.
Еще по-утреннему сумрачно, но перед «Икшей» взойдет солнце и нагреет левую сторону электрички, поэтому я сажусь справа, но не у окна, там может продуть. Маску я надевать пока не стану. Могут побить гопники из Долгопрудного. Непосредственный контакт — неприемлем, и я иду на осознанный риск, все-таки большинство зараженных сконцентрировано в московском метро.
Хлебниково, Водники…
На платформе «Марк» в вагон входит первый человек не постеснявшийся предупредить новую опасную болезнь антисептической марлевой маской. Я благодарен моему случайному соратнику и с облегчением натягиваю свою. Возможно, со стороны это выглядит паранойей, но неумолимая статистика предрекает десятки смертельных случаев уже через неделю и горы трупов в перспективе.
Следующая остановка станция «Тимирязевская». Передо мной встает дилемма: с одной стороны Савеловский вокзал потенциальный очаг заражения, с другой стороны на станции «Тимирязевская» выйдет большинство пассажиров дмитровской электрички. Можно сказать — это моя контрольная группа. На вокзале я ненадолго окажусь в разреженной атмосфере с малым количеством зараженных. Моя контрольная группа к тому времени разъедется по всей Москве, а мне придется соседствовать с новыми людьми. Нет! Лучше я останусь со «своими» и сойду на станции «Тимирязевская».
Украдкой измеряю температуру — тридцать шесть и семь — это не тревожно — одну десятую градуса добавило волнение перед выходом из электрички.
На станции метро людей в масках на порядок больше. Сразу спокойнее. Приятна интеллигентная предосторожность москвичей.
Ехать долго: от станции метро «Тимирязевская» до станции метро «Улица академика Янгеля».
Беспокоят открытые форточки, редкие пассажиры без масок. Клонит в сон…
Снится бывшая жена и новорожденный сын, такой маленький и беззащитный без собственной иммунной системы, подверженный любой, самой пустячной инфекции… Его иммунитет — молоко матери, но эта женщина не разбирается в медицине и даже облизывает соску, перед тем как дать малышу, я же склоняюсь над люлькой исключительно в антисептической марлевой маске. Многие нюансы беспокоили меня, что привело к разводу…
Поезд резко тормозит. Чеховская — центр города. Единственный человек в вагоне без маски с лицом болезненного вида стоит рядом со мною. Он держится за верхние поручни обоими руками и покачивается.
«Господи, пусть он будет с похмелья».
Измерил температуру — тридцать шесть и девять, почти тридцать семь, это не катастрофа, но повод для сильного беспокойства. Перебираю в уме, что припасено у меня на этот случай. Конечно — никакой самодиагностики и самолечения, если температура поднимется до тридцати семи и пяти — надо будет срочно обратиться в ближайшую больницу с инфекционным отделением (список есть).
Пожалуй, стоит надеть вторую маску поверх первой, если не для собственной защиты, то хотя бы для того, чтобы не распространять возможную инфекцию.
Надел. Стало труднее дышать.
Тульская, Нагатинская, Нагорная…
Терпимо.
Тридцать семь и два. Да! Сомнений быть не может! Я заражен, несмотря на все предосторожности, несмотря на марлевые повязки на лицах москвичей, несмотря на малые дозы легкого антибиотика по утрам, несмотря на предупредительные меры министерства здравоохранения и средств массовой информации, несмотря на три маски на собственном лице — я заражен!
Так можно заразиться только при превышении пандемического порога в несколько раз, когда каждый кубометр воздуха пропитан микробами.
Значит нам врут?! И болезнь в разгаре?! Почему тогда никто из тысяч встреченных сегодня мною людей даже не чихнул, не кашлянул?! Неужели антисептические марлевые маски в аптеках Москвы антисептичнее, чем в аптеках Дмитрова?! Бред! Но факт остается фактом — я заражен и опасен!
Заражен и опасен!
Расталкивая пассажиров, и натягивая оставшиеся маски, я вырываюсь из вагона на станции метро «Чертановская».
— Скорую! Скорую! Милиция, скорую! — хриплю я, привалившись к прохладному гранитному столбу.
Температура моего тела поднялась до тридцати семи и пяти десятых градуса.
Перед смертью хочется увидеть сына, которого я ехал навестить. Ему еще годик, но благодаря антисептической марлевой маске, он обязательно узнал бы меня.

Донор

Декадное подорожание застало Петю врасплох. Он решился на крайнюю меру — сдать кровь. В понедельник с утра, заполнив анкету, он ждал регистрации у первого окошка в царицынском СПК КЗ.
Петя представлял, что донорский центр — грязное место: толпятся люди, уборщица развозит шваброй по кафелю натасканную с улицы слякоть. Оказалось все не так. В приемном зале было несколько рядов кресел, огороженное стеклянной перегородкой кафе. При входе у посетителей проверяли паспорта и выдавали бахилы.
Петю зарегистрировали, осмотрели, взяли анализы и пригласили пить чай.
В кафе к нему обратился сосед по столику — пожилой мужчина в костюме.
— Первый раз? — спросил он.
— Да, — ответил Петя, — страшно.
— Боятся нечего, зато потом… такое приятное чувство, и в моральном, и в физическом плане. Жалко, что сдавать кровь можно только раз в два месяца.
Звали соседа Андрей Николаевич. Вместе с ним Петя поднялся на второй этаж в операционный блок. В кабинете сильно пахло антисептиком. Петю и Андрея Николаевича уложили на высокие мягкие лежанки. Петя смотрел, как врач втыкает толстую иглу с трубкой в руку Андрею Николаевичу, и как тот довольно жмурится. Процедура закончилась, врач сделал отметку в документах и разрешил идти в кассу.
Голова у Пети слегка кружилась, настроение было хорошее. Он спустился на первый этаж. У кассы Андрей Николаевич стал прощаться.
— А вы разве не будете получать деньги? — удивился Петя.
— Нет. Сдаю безвозмездно, — объяснил Андрей Николаевич. — Я почетный донор.
Пете выдали шестьсот рублей с мелочью, спросили о самочувствии. Он вышел на крыльцо: «Действительно, жалко, что еще раз можно придти только через два месяца, — думал Петя, — ладно работу найду, да и для второго раза справки собирать нужно… Ну вот! Бахилы снять забыл».
Работу Петя не искал. Друзья иногда одалживали, но все реже и реже. Спустя два месяца он вспомнил о донорском центре. Обошел врачей в поликлинике и на следующий день был в царицынском СПК КЗ. В очереди к терапевту Петя встретил Андрея Николаевича. Через полчаса они оказались на соседних лежанках.
Расставались опять у кассы.
— Можно было бы и чаще кровь сдавать, — посетовал Петя.
— Можно и чаще, — Андрей Николаевич протянул Пете зеленую визитку, — приходи в воскресение.
На визитке был адрес. Петя успел прочитать название улицы: «Полянская», подумал, что это где-то в центре, хотел уточнить, но Андрей Николаевич уже шел к выходу.
В воскресение Петя отыскал особняк на Полянской. На дверях висела стальная табличка: «Гуманитарно-оздоровительный центр «Ладанка». Охранник забрал визитку и проводил Петю в зал, где его встретили аплодисментами три десятка мужчин в фиолетовых хламидах. Они полулежали в низких креслах за длинным столом с двумя самоварами, заварочным чайником и стаканами.
— Новенький! Единомышленник — Петя!
Кричал Андрей Николаевич. Он сидел во главе стола и трезвонил медным колокольчиком. Появились медсестры. Сняли с Пети зимнюю куртку, помогли надеть фиолетовую хламиду, подвели к столу и усадили в кресло.
Андрей Николаевич продолжил:
— Братья! Закон ограничивает наш порыв! Но они не в силах удержать нас! За год мы оказали помощь миллионам людей, нуждавшимся в переливании крови. Тысячи спасли от неизлечимых болезней! Наш центральный штаб в Цюрихе, куда уезжают адепты пятой ступени, доволен нами!
Медсестры вывезли этажерки на колесиках, с полочек свисали прозрачные трубки и емкости для крови. Люди засучивали рукава.
Петю попросили поработать кулачком.
После процедуры Андрей Николаевич обошел вокруг стола, оставляя перед каждым конверт. Он подошел к Пете.
— Петя, не подумай, что люди ходят сюда ради денег. Но донору нельзя уставать на работе, и нужно хорошо питаться.
Каждое воскресение Петя посещал особняк на Полянской улице. Его посвятили в адепты второй ступени — брали плазму. Денег давали больше.
К лету Петя отметил, что он уже старожил — адепт третьей ступени. Для повышения статуса он пожертвовал небольшими участками кожи на внешней стороне бедер.
В сентябре Петя отдал почку.
Как адепту четвертой ступени, ему проверили сердце, глазное яблоко, печень, кожный покров.
Умиротворенный, благодаря особому витаминному комплексу, Петя готовил молодняк к третьей ступени.
Предновогодним вечером с Белорусского вокзала отправляли в Цюрих адепта пятой ступени Петю. Контейнеры провожал Андрей Николаевич. Он хотел выспаться, торопился. Перед праздниками в царицынском СПК КЗ бывало много народа.

Ты сверлил. Козёл

В комнате на пятом этаже панельного дома в районе Лубово к полудню усилилось розовое свечение. На кровати под стеганым ватным одеялом вторые сутки спал безработный Владимир Анатольевич Венедов. Ему снилась хрупкая японская девушка со сложным именем. Она стояла в полосе прибоя, волны омывали ее ноги и приподнимали черное платье. Девушка играла на скрипке. Венедов осознавал, что просыпаться нет смысла, что в обычном мире нет ни девушек, ни моря, ни скрипок.
На третьи сутки, подчиняясь воле Венедова, его тело стало перестраиваться: замедлился пульс, дыхание. Тело Венедова готовилось к продолжительному, быть может, вечному сну. В то же время его душа достигла высот нечеловеческого познания и блаженства. Недосягаемой была лишь девушка на берегу. Венедов мог видеть ее, слышать прибой и скрипку, но приблизиться не мог. Ему казалось, что девушка эта спит в крошечной квартирке на острове Хоккайдо и ждет, когда он осмелится подойти к ней. Венедов ясно понял, что сон, в котором он оказался, создан для них двоих, что это средство соединения двух родственных душ, что они венчаны высшим разумом. Венедов сконцентрировался.
На пятые сутки глубокого сна Венедов почувствовал, что может подойти к девушке. Он оказался на пляже. Прибой стих. Девушка опустила скрипку и смычек. Венедов побежал к ней. Тотчас его как будто схватили и бросили обратно в кровать. Вместо моря, стеганное ватное одеяло, вместо скрипичной мелодии, грызущее бетон сверло.
Венедов проснулся и еще долго лежал, пытаясь опять заснуть. Тонкие панельные стены вибрировали от работы мощного перфоратора. Венедов смог бы заснуть при постоянном шуме, но звук то исчезал, то неожиданно появлялся вновь.
Венедов встал. С непривычки ноги подгибались. Он взял молоток и стал бить по трубе, уходящей в верхнюю квартиру. Сверлить не переставали. Венедов влез на стремянку и долго крушил молотком потолок; сыпалась штукатурка, попадала в глаза. Венедов выбежал за дверь, поднялся на верхний этаж и позвонил в ненавистную квартиру. Ему не ответили. Венедов стучал молотком в дверь, порвал обивку, разбил глазок. Ему не ответили.
Он вернулся к себе, сел на кухне. В памяти возникала девушка со скрипкой на берегу моря. Она плакала и звала. Наверху сверлили.
В отчаянии Венедов принес с балкона бутыль с растворителем, взял нож и опять поднялся на верхний этаж. Перед закрытой дверью он разрезал себе руки, сделал надпись на стене, облился растворителем и чиркнул зажигалкой.
Вернувшись с работы, хозяйка квартиры на шестом этаже обнаружила обгоревший труп Венедова. На стене было написано кровью: «Ты сверлил. Козел».
Из соседнего подъезда рабочие выносили старую деревянную дверь, они заменили ее на железную.

Генеральный свидетель

В ЗАГСе я, как говорится, пустил слезу. И не важно, что женился мой самый диковатый приятель Василий, отъявленный и успешный малолетний бабник. Не важно, что сам я в этот момент выглядел смешно: в бордовом пиджаке, золотом галстуке и с шелковой лентой с надписью «Главный свидетель». Не важно! Потому что момент был действительно торжественным. И беззубый коротышка Василий, на лице которого никогда до этого не проявлялась серьезность, который мог помочиться на эскалаторе в час пик, был одухотворен и трогателен в своем строгом костюме.
С утра я приехал к жениху в подмосковный город Железнодорожный. Мне нацепили ленту и галстук.
Невесту выкупали на Бабушкинской. На невестином пороге Василий тряс пачками десятирублевок, я извлекал из пакетов бутылки и передавал свидетельнице, миловидной брюнетке.
«Гуляли» на Манежке. Я шел со свидетельницей в паре. Она рассказала, что свадьба будет в ресторане, в гостинице рядом с Красной площадью. И я представил, как наша процессия сейчас свернет на право, минует нулевой километр, поклонится мавзолею и проследует к гостинице «Россия».
Напротив Исторического музея у меня кончились сигареты. Сбегав к палатке у метро, я купил пачку, вернулся, но свадьба уже ушла дальше.
Я бросился в арку Покровских ворот и мимо ГУМа направился к «России».
— Где тут свадьба? — озадачил я охрану на входе.
— Ну, как сказать… — охранник осмотрел мою праздничную ленту, букет в руках, — На пятом справляют, и в другом крыле.
Меня пропустили.
Поднимаясь на пятый этаж, я мечтал о рюмке, о свидетельнице. Меня переполняла какая-то недетская бравада и предвкушение реализации всех желаний. Я вышел из лифта в запустелый холл, и увидел в конце коридора стеклянные врата, затянутые белым шелком, из-за них слышался смех, музыка — свадьба была в разгаре. Все во мне засверкало с удвоенной силой: и галстук, и лента, и туфли, и глаза. Я распахнул двери и ощутил застольный аромат, столь любимый перед праздником и столь же ненавистный утром следующего дня. Я приближался к П-образной череде столов с яствами, и по пути трижды рек во всю мощь: «Горько! Горько! Горько…» Гости подхватили. Новобрачные припали друг к другу.
Но, это третье «горько» вышло у меня совсем кисло, простите уж за затертый каламбур. Я не узнавал ни жениха, ни невесту, ни гостей… Это была чужая свадьба!
Меня усадили за уголок стола, посочувствовали, налили…
Внизу я расспросил администратора. Оказалось, что в гостинице сегодня отмечается еще несколько свадеб. Я решил обойти их все.
В наше время «Россия» сохранилась только на фотографиях — ее снесли, чтобы не портить внешний вид Москвы. На свободном месте построят киноконцертный зал, мультиплексы, центры торгового обслуживания — все то, что сейчас застройщики обозначают всего одним древним словом: стилобат. Тем, кто не застал «Россию», я расскажу, что это было гигантское серое здание из стекла и бетона с высотной частью в центре — неуклюжее и величественное, как империя, именем которой оно было названо.
Так как ни я, ни администратор не знали, где конкретно проходят торжества, мне предстояло проверить все подъезды.
Я стал осторожнее, и уже не врывался в банкетные залы с околесившейся грудью, но все равно мое появление на каждой новой свадьбе вызывало оживление. Ведь надпись «Главный свидетель» все еще золотилась на шелковой ленте, и букет хоть и замялся, но не увял. Выбросить эти атрибуты я не смел, так как они были верным пропуском в глазах следующего охранника.
Скоро мне надоели эти прокурорские ковровые дорожки в коридорах, надоели желтые дверные ручки, тележки уборщиц, лестницы и лифты, банкетные залы, пьяные гости, женихи, невесты. Я вспоминал бедолагу из «Чародеев», гостя с юга, который заблудился в институте необыкновенных услуг, только я не заблудился, а отстал.
В одном из гостиничных кафе, из которого открывался прекрасный вид на Москву-реку, я решил отдохнуть. Заказал кофе.
Возможно, где-то совсем рядом веселился Василий и его невеста. А свидетельницу соблазнял чужой мужик.
«От свадьбы к свадьбе — пустеют столы», — бормотал я про себя.
И, действительно, на последнем торжестве, где я побывал, закуска уже заканчивалась, а на меня не обратили внимания.
Оставался всего один зал, где, гипотетически, еще могли праздновать. Он находился в башенной части гостиницы.
Туда вел скоростной лифт. Поднимаясь, я ощутил небольшую перегрузку, а при остановке — преддверие невесомости.
В зале никого не было. На столах, покрытых белыми скатертями, лежала чистая посуда, приборы, салфетки и искусственные цветы.
Я находился на самом верху, в центре пустого банкетного зала, в парадном наряде, с шелковой лентой с надписью «Главный свидетель», с букетом в руках… Подо мною женилась вся «Россия». А я стоял и смотрел, как огромное красное солнце опускается на Замоскворечье. Я снял ленту, положил ее на стол, рядом положил букет, и подумал, что никогда уже не буду свидетелем стольких свадеб.

Редакционные материалы

album-art

Стихи и музыка
00:00