84 Views

Поезд остановился в Кампо Гранде ровно в десять минут второго. Он вышел на перрон, потер глаза, откашлялся, сплюнул в  красноватую пыль и пошел в сторону здания вокзала. В поезде ему было душно, в поезде пахло поношенной одеждой и немытыми телами. Теперь, идя по бетонным плитам перрона, он радовался легкому дуновению ветерка и приподнимал руки, чтобы рубашка высохла подмышками.

Деревянная дверь привокзального бара была распахнута настежь и подперта сложенным в несколько раз журналом. Рядом с дверью на стене было выведено красной краской «Bar 3113», краска на букве «В» облупилась. В целом впечатление было гнетущее. «Дыра, — подумал он, — настоящая дыра». Тростниковая занавеска на входе зашуршала, когда он вошел.

У стойки перед стаканом с водкой стоял индеец гуарани с потертым коричневым чемоданом, зажатым между ног, да за столиком у окна сидела парочка молодых иностранцев, судя по виду – американцев. У нее были выкрашенные в ярко-рыжий цвет волосы, а у него в правом ухе болталось штук пять серебряных сережек. Перед ними на столе стояли стаканы с пивом и тарелочка с чипсами. Наверное, они собирались ехать на водопады, но это было совсем неважно.

Позади него, на залитом солнцем перроне, поезд загудел и двинулся, унося индейцев, крестьян, парагвайцев и туристов дальше в глубину сельвы, по красной земле, среди яркой зелени, под невероятно голубым небом. Вперед к водопадам. И еще дальше – на маленькие, никому не известные полустанки, в деревни, в Cьюдад дель Эсте, а он уже сошел и на этом его путешествие заканчивалось.

Когда она вышла из выкрашенной голубой краской двери рядом со стойкой, он ее и не узнал – так непривычно было видеть ее в подобном месте, в дурацком зеленом фартучке, с заколотыми в пучок волосами. Она подошла к нему и оперлась руками о край стола, внимательно глядя ему в глаза.

— Кофе? – спросила она, — или воды? Есть домашний лимонад, но он теплый.

— Кофе и стакан коньяка с водой. – сказал он.

— Привет, — сказала она. – Раньше ты коньяк не пил.

— Привет, — ответил он. – Раньше ты не носила зеленый фартук.

Она покачала головой.

— Мне и самой не очень нравится. Но что поделать, если он хочет, чтобы я его здесь носила.

Она повернулась и подошла к стойке бара. Кофе и стакан коньяка с водой, крикнула она куда-то в глубину задней комнаты.

Он достал мятую сигарету из пачки и прикурил от спичек с надписью «3113» на коробке. Она подошла к столику и стала смотреть на то, как он вертит коробок в пальцах.

— Когда-то заказали целую упаковку таких спичек. – сказала она. – Теперь это все никому не нужно. Ни фирменные спички, ни этот глупый фартук. Он за все это цепляется просто потому, что не хочет признавать, что вся его коммерческая жилка умерла в этом баре.

— Почему ты уехала? – спросил он.

Она вздохнула и, отодвинув стул, присела на самый краешек, сложила руки на столе и оперлась на них подбородком. Они помолчали. На его вопрос она не ответила, а он не стал настаивать.

— Ты постарел, — сказала она, — смотри, какие морщины вокруг глаз. И волосы поседели сильнее.

— Два года прошло. — сказал он. – Что же ты хочешь…

Он заметил, что на ее лице тоже прибавилось морщин. Да и глаза смотрели как-то устало. Он попытался разглядеть в ее зрачках ту искорку, которую так любил когда-то в солнечном и веселом Байресе, но ничего не увидел.

— Чем же ты живешь теперь? — спросила она, часто моргая, будто собираясь заплакать.

— Тем же самым. – ответил он. – Ничего нового. Поздно уже что-либо менять.

Она снова вздохнула и потерла лоб. Кофе, коньяк, крикнул из-за стойки низкорослый чоло в красной бейсболке. Она встала, подошла к стойке, взяла поднос и вернулась к нему за столик.

— Я угощу тебя, — решил он. — Что ты пьешь?

— Ничего. Он не разрешает мне пить с клиентами.

— Даже кофе? – спросил он. – Даже маленькую чашечку кофе?

— Кофе я теперь не люблю. Пью йербу, но у нас ее не подают, могут только кипятка налить, если будешь пить не в баре, а на перроне.

— Как ты с ним живешь? – спросил он, отпив глоток коньяка. Коньяк оказался местным, аргентинским, но с водой и кусочком льда даже он был неплох в этот жаркий день.

Она отвернулась и стала смотреть в окно, на перрон, по которому шли индейцы с мешками за спиной. Протянув руку, она достала у него сигарету из пачки и закурила. Ему было непривычно видеть ее курящей, но, пожалуй, это ей даже шло, решил он.

— Давай не будем говорить об этом, — попросила она. – Зачем?

— Мне интересно, — упрямо ответил он. – Я до сих пор хочу знать, почему ты променяла все на эту дыру?

— Ты знаешь. – сказала она. — Ты сам все знаешь.

— Ты сбежала. – сказал он, помолчав. – Ты просто сбежала. Оставила меня с нашими улицами и сбежала. Бросила наши кафе. Мне и до сих пор еще скучно ходить куда-то одному.

— Наверняка, один ты и не ходишь, — прошептала она, усмехнувшись.

— Ну и что? – сказал он. – Дело-то не в этом. Дело в том, что с тобой мне было интереснее.

Она ничего не ответила, только продолжала смотреть в окно.

Каждый день вот так, подумал он, каждый день – стойка, столик, стойка, покурить в задней комнате, стойка, столик, посмотреть в окно, а там – все тот же перрон, те же крестьяне, та же красная пыль, те же ярко-зеленые заросли вдалеке, за забором, то же солнце режет глаза и напекает голову, стоит выйти из бара на улицу. Что в этом такого, чтобы отказаться от шумного Байреса, от полноводной жизни, развлечений, любви и радости?

— Помнишь калабасу? – спросила она, прервав его мысли.

— Помню, — ответил он.

Калабасу он подарил ей за неделю до того, как она исчезла, сбежала, уехала. Маленькая тыква была расписана индейцами матако из Парагвая и покрыта темным лаком. Калабасу привез ему его друг – миссионер из Евангелической Церкви Объединения, проводивший много времени в деревнях индейцев, рассказывая крестьянам о Боге и Библии; они слушали его, но мыслями были на своих полях, среди кукурузы, риса и дурно пахнувших коров. Под слоем лака угадывались две фигуры – мужчины и женщины, он – в красном пончо с черным узором, она – обнаженная, с браслетами на лодыжках и запястьях, с темной кожей и чертами лица, как у чистой индеанки. Мужчина ласкал одной рукой грудь женщины, а другой обнимал ее за талию. Ему так понравился рисунок, что он долго не решался подарить калабасу ей. Только после чудесного вечера, проведенного в кафе «Колон» и завершившегося замечательной любовью, он достал калабасу из шкафа и вручил ей, сопровождая подарок нежными поцелуями. Когда она уехала, он жалел, что калабасу она забрала с собой – почему-то ему показалось, что она ее должна была оставить.

— Она стоит у меня на полке рядом с кроватью, — сказала она. – Ему я не сказала, что это твой подарок, но, мне кажется, он догадывается.

Толстая зеленая муха села на край стола и поползла к его чашке с кофе. Он взмахнул рукой, и муха взлетела, лениво расталкивая толстым брюшком вязкий, липкий воздух.

— Я испугалась, — вдруг сказала она, взяв его за руку. – Я испугалась так, что ничего не могла с собой поделать. Мне оставалось только сбежать, иначе я бы взорвалась, наверное. Ты же знаешь, как это бывает?

Она говорила все быстрее и быстрее, как будто кончалось отведенное им время, и она боялась не успеть сказать что-то важное. Он сжал ее пальцы, и на какой-то момент в нем шевельнулся крохотный червячок надежды.

— Не надо было сбегать, — сказал он. – Или хотя бы ушла одна.

— Я тебя любила когда-то за то, что тебе не нужно ничего объяснять, — сказала она. – Зачем ты сейчас просишь объяснений?

— Я изменился, — пробормотал он. – Я постарел, я стал другим, теперь я люблю все разложить по полочкам.

— Неправда, — сказала она, — ты все такой же, просто тебе обидно и больно.

— Я изменился, — упрямо повторил он.

За окном прогудел поезд, следующий в Сан Педро. Индейцы, сидевшие на корточках около стены вокзала, проводили его взглядами, дымя своими самокрутками.

Она осторожно вытянула свою руку из его пальцев. Он посмотрел на нее.

— Не смей меня жалеть, — прошептала она. – Я сама все придумала и сделала, не вздумай даже меня жалеть.

Он покачал головой и отпил глоток коньяка. Лед совсем растаял и коньяк стал теплым и почти безвкусным, но заказывать новый стакан ему не хотелось.

— Возвращайся со мной, — внезапно сказал он. – Прямо сейчас бросай все и поехали. Квартира все таже, я все тот же, я врал, что я изменился, возвращайся со мной и все станет, как прежде.

Она смотрела на него, и в ее глазах показались слезы. Он достал еще одну сигарету из пачки и закурил. Она молча продолжала смотреть на него.

— Я пишу, — заговорил он, — ты знаешь, как много я пишу? Вот увидишь, совсем скоро меня напечатают и я стану известным. Я уже сейчас пишу лучше всех в Байресе, мне говорили, — торопливо говорил он, — тебе будет интереснее и лучше со мной, чем здесь, уверяю тебя. Я дам тебе гораздо больше, ты же сама знаешь. Что тебе может дать он? Думаешь, он так же старается для тебя, как и я? Ничего подобного, уверяю тебя. Тебе было со мной хорошо, я помню, и будет лучше, чем здесь, уверяю тебя. Не позволяй нам потерять те шесть лет, которые у нас были.

Она откинулась на спинку стула и посмотрела на него со странным выражением в глазах – смесью жалости, удивления и злости.

— Ну вот, опять все испортил. – перебила его она. – Все так же много говоришь, и все не по делу.

Он замолчал, как будто поперхнувшись теплым коньяком.

Она усмехнулась и покачала головой.

— Пишешь все так же? – спросила она. – Те же многостраничные болезни, войны, разговоры?

— Не понимаю, о чем ты, — удивился он, — это целое направление в литературе, магический реализм. Как будто ты не знаешь. Не говори мне, что два года в этой дыре сделали из тебя необразованную официантку.

Она отвернулась от него. Ему показалось, что на ее лице промелькнула тень обиды, однако они продолжали сидеть и разговаривать, как ни в чем не бывало. Только теперь он уже начал злиться. Злиться на нее, на себя, на жару за окном, на духоту в баре, на проклятую красную землю, к которой он так никогда, наверное, и не привыкнет.

— Ты знаешь, я пишу так, как мне всегда нравилось, — говорил он, — пишу то, что писали, безусловно, многие до меня, но тем не менее, я считаю, что вношу нечто новое в это направление, понимаешь, некую свежую струю…

— Никогда тебе не стать Маркесом… — сказала она, глядя мимо него на тростниковую занавеску, колышащуюся над входной дверью.

Индеец у стойки взял свой чемодан и пошел по направлению к выходу. Откуда-то издалека донесся гудок поезда. Муха как будто висела в неподвижном воздухе. Его рубашка опять промокла подмышками.

— А он-то кто? – злобно спросил он. – Он-то кто для тебя?

— Никто, — спокойно сказала она, — да и не был никем. Дело вовсе и не в нем, и даже не в тебе. Все дело только лишь во мне, и вы оба к этому не имеете никакого отношения.

— Не ставь меня с ним на одну полку, — сказал он.

— А в чем разница. — она пожала плечами и он не стал отвечать.

— Es una mierda ese tipo, — сказал он по-испански, – es no mas que un montón de mierda.

— Не говори, пожалуйста, по-испански, — попросила она, – У тебя все такое же ужасное произношение. По английски мне легче с тобой общаться.

— Раньше тебе нравилось, — сказал он.

— А теперь не нравится. — ответила она. – Когда ты говоришь по-испански, это напоминает мне о том, как мне это нравилось раньше, и вот это-то мне совсем и не нравится теперь.

Парочка американцев положила на стол несколько монет и встала. Парень приобнял подругу за талию и, наклонившись к ее уху, что-то прошептал, отчего она рассмеялась, закинув назад голову. У нее была очень нежная и длинная шея. Он посмотрел на ее шею, потом на парня, на его сережки и на муху, ползавшую по грязной лампе под потолком.

— Возвращайся со мной, — сказал он еще раз.

Она покачала головой.

— Две недели назад я купил собаку. — вдруг вспомнил он. – Какой-то там терьер, черный и лохматый.

— Видишь. — сказала она. – Я тебе мешала. Я не люблю собак, а теперь ты купил собаку.

— Это неважно, я могу отдать ее в приют или Карлосу, — сказал он, — она не так уж мне и нужна.

— Тогда зачем ты ее купил? – спросила она.

Он вдруг схватил ее за руку и стал целовать пальцы, один за другим, потом перевернул руку ладонью вверх и стал целовать тонкую жилку на запястье. Она не отнимала руки целую минуту, но потом встала из-за стола и одернула свой отвратительный зеленый фартук.

Он смотрел на нее и понимал, что ему пора уходить. Так и видно было, как она заканчивает работу и идет домой, по узкой пыльной улочке, мимо лавок с подсохшими фруктами, теплой газировкой и плохим местным табаком; поднимается на холм к маленькому двухэтажному дому, втиснутому между других точно таких же домишек. Стены покрыты красной пылью, черепица давно стала на солнце непонятного серо-коричневого цвета, и в патио медленно вянут от жары кусты герани. Ему стало жалко – ее, себя, потому что никто из них ничего не выиграл – ни от того августовского дня, когда она ушла, ни от сегодняшнего разговора. Никто не стал лучше, интереснее. Ему нужно было встать и идти на перрон, дожидаться электрички в Посадас. Там он мог бы переночевать в гостинице с кондиционером, а на следующее утро – назад, в Байрес, к своим книгам и статьям, к узким улочками Старого Города, к широкой и шумной Авениде.

Может, уехать совсем из этой чертовой страны, подумал он.

Он достал из кармана свой кошелек и положил на стол три монеты по одному песо. Затем он встал из-за стола.

— Моя электричка должна подойти через двадцать минут. – сказал он. – Ты меня проводишь?

— Нет, — сказала она. — Это совсем ни к чему.

— Ты можешь позвонить мне, когда захочешь, — сказал он.

— Я обещаю тебе, что не позвоню никогда, — ответила она и, развернувшись, пошла к двери в заднюю комнату.

— Тогда отдай мне калабасу, — крикнул он в отчаянии. — Отдай мне хотя бы калабасу.

— Не могу, — сказала она, обернувшись. – У меня ее нет. Он разбил ее в первый же день после того, как я приехала. Сказал, что нечаянно, но я не очень-то ему верю. Я соврала тебе, чтобы не доставлять огорчения. Прости меня, пожалуйста.

Он помолчал, обдумывая услышанное. Потом поднял глаза и посмотрел на нее.

— Я пришлю тебе свою книгу, — сказал он.

— Не стоит, — ответила она и улыбнулась, но не с иронией, а с нежностью, так ему показалось, — все равно ты никогда не будешь Маркесом…

Она помахала ему рукой и скрылась за дверью. Он развернулся и вышел на улицу.

Солнце пекло все так же сильно. Старый индеец, сидевший у стены, повернул голову и посмотрел на него. С его нижней губы свисала потухшая самодельная сигарета. Глаза старика не выражали ничего. Он отвернулся и закурил. В кармане у него оставалось еще двадцать песо.

Когда через двадцать минут электричка отошла от вокзала и увезла его в сторону Посадас, индеец выплюнул сигарету и прислушался к всхлипываниям, доносившимся из выходящего на улицу окошка задней комнаты бара. На краю перрона облезлая пятнистая кошка доедала брошенный кем-то кусок колбасы, да птицы ворчливо переговаривались в ветвях райского дерева. Земля была такой же красной, и небо – таким же ярко-голубым, и ничего за этот час вокруг так и не изменилось.

Редакционные материалы

album-art

Стихи и музыка
00:00