537 Views

Псоглавцы

Снявши голову — по волосам не плакать,
но звериную выбрать — достанет шерсти,
и на бранном поле богом-собакой
мордой к морде встретиться с богом-смертью.

Скажет смерть, обращая лицо к Христофору —
быть собакой тебе, бежать искушений,
мне самой собачья усмешка впору,
мне самой по-собачьи не знать сновидений —
в них на теле моём не проплешины — ямы —
руки-ноги, обугленные глазницы,
на каком языке это странное «я/мы»,
на каком языке мне всё это снится —
я не помню, Полкан.

Я не помню, воин
о четырёх смертоносных летящих копытах,
как я полз на брюхе, как будто болен,
как в бреду горячечном не оставлял попыток —
и лизал языком собачьим, шершавым
эти мёртвые лица, спины, затылки,
воскрешал их к жизни, и им, воскрешалым,
выводил из строя, сгрызал закрылки —
чтоб подъёмной силы летательных аппаратов
не достало достать до ангелов и покоя.

Аты-баты, пролает Анубис, аты-баты,
не подпуская могильщиков к полю боя.

* * *

маленькое моё бедное слово
не пригодное ни для чего другого
кроме судороги на пальцы
на разъятые половинки пялец
на тяжёлый небесный гул грузовой единственной в мире «Мрии»
на забытое впопыхах ударение к Киммерии

* * *

Гигиена истории, говорят футуристы, — война.
А я говорю, истерическая гиена.
То ли смехом, то ли криком исходит она,
и с клыков, как водится, капает пена.

Пена дней валит из щелочного ведра
в коммунальной кухне белья кипятимого —
в пятнах крови после подъездных драк,
после укусов бродячих собак,
после спёкшейся вырезанной паренхимы.

Хоронить бы да некому — некому выключить газ,
прогорит коммуналка до первого дна.
Говорят из прошлого футуристы — война,
не находя — на втором и последнем — нас.

* * *

как на первой страстной неделе
они ворон на палки надели
так и шли по деревне хором
под вороньим предсмертным ором

на второй страстной неделе
дохлых ворон надели
и пошли по деревне строем
оглашая округу воем

оглашали округу лаем
мол из палок ворон настрогаем
но на третьей страстной неделе
палки в пожаре сгорели

смерть за смертью за смертью за смертью поправ
лишены они всяческих птических прав
и бездомными злыми собаками
обитаются за бараками

* * *

что скит, что спирт —
гори, пока не спит
стерильный и больной стеклянный корпус.
надтреснутое режущее дзынь,
высокоградусная срезанная жизнь,
алеющий цветок mortalis morbus —

о чём, скажи, тебе ещё болит?
шипит и пятится, и говорит
не то на птичьем, или на змеином.
в спиртовке разведённого костра
сухие ветки милосердная сестра
прокаливает и втыкает в спины.

сквозь сад больничный прачка на осле,
растягивая длинный красный след,
везёт постельное — кому не хватит,
сбивая с петель двери, на осляти
войдёт в свернувшийся молочный свет.

* * *

Кусая пыль, расталкивая доски
локтями пожелтевшими вполне,
теряя краски, в прошлое наброски
качались на войне, как на волне.

Но в будущем, засушливом и жарком,
когда ни слова пересохшим ртом,
недрогнувшими пальцами огарки
сжимали невозможные «потом» —

им вторили безлиственные «после».
На их неверный, прячущийся свет
шла память, шла на ощупь, будто сослепу,
шла та, которой больше нет.

* * *

Как широка страна, а детства некуда,
и никуда не детства от него,
сквозь тело мёртвой матери проехать да
вспороть её беременный живот.

И выйдет жизнь, прозрачна как стекло
в глухих лесах затерянного ФАПа,
где смотровую белой краской замело,
где с красного угла невольный папа

до чёрных точек в нарисованных глазах
пытается всмотреться, но не верит
в себя и в слабый свет на образах,
текущий из-под незакрытой двери.

* * *

благодатный огонь — и огонь и огонь
иоганн иоанн ионеско
носороги бегут и тяжёлой ногой
мозаичную режут фреску

а за ней разлетаясь на тысячу лиц —
по кирпичикам — плачет Оранта
к обходному листу исполнительный лист
подшивает

текут релоканты
словно слёзы её на каменный пол
не пускающий в тёплую почву
несгораемой муки грубый помол
цензурирует авиапочту

янголятко лети пусть мой чёрный язык
обожжёный о красную пасху
к нёбу твёрдому небу — как к богу — приник
перед хищной оскаленной пастью

* * *

Ты никогда не вернёшься, говорит Мандельштам.
Щурится, прикрывает от солнца глаза Георгий Иванов —
мы увидимся, Осип, скоро, когда-нибудь, где-нибудь, там —
и табак сухим ручейком течёт из его карманов.

Этот странный и страшный цветок табака,
этот дым прогорающей, хрусткой газеты
за вчерашнюю жизнь, а пока, а пока,
обжигая гортань, рассыпается лето —

на цветы, на траву, на кусочки земли,
перетянутой стриями, как после родов.
И тяжёлой поступью корабли,
заливая глазницы, уходят под воду.

* * *

Когда не станет самолётов
и поездов, где б ни искал,
участники речного флота
начнут движенье из зеркал.

То птицы на подводных крыльях,
то ангелы на облаках,
как на подушках, сонно вплыли
с шевронами на обшлагах.

И с мёртвых обмундирование
им было чуть не впору, но
их промежуточные звания
скрывало чёрное сукно.

* * *

Хаймарсами и сарматами
полон рот — не разомкнуть.
Помнишь, как осколки прятали,
по полу катая ртуть?

Или пробку с терпким запахом
излечения ли, сна,
в кулаке, как дверь, распахнутом,
неподвижном, как стена?

Металлическое, масляное
заползает под язык,
и звезда встаёт над яслями —
угрожающе, впритык.

* * *

Ой, говорит, как вижу солдатика,
так в груди разливается такое тепло,
что слезами из глаз вытекает, нате-ка,
а слеза горячая, словно жжёное олово.

Помнишь, говорю, матушка, одному из двух дюжин немножко
не хватило — в отличие от других —
то ли сердца твоего, то ли обеденной ложки,
и теперь у него не хватает ноги.

Ах, говорит, лярва, будешь мне рассказывать сказки датские,
отпивает густое, солёное, красное — хрясь об стену бокал —
оловянный, посеребрённый, штатский,
чтоб не разбился и не поранил, если попал.

* * *

Текст начинается с конца,
но не кончается с начала,
чтоб форму ржавого кольца
любая форма принимала,

чтоб мелкосетчатый садок,
водой наполовину полон,
убил всё то, что выше строк,
и спас, что тяжелей глагола,

и, распластавшись на песке,
лишённый всякого улова,
ловил плывущий вдалеке,
в зеркально чистом озерке,
пузырь непойманного слова.

Редакционные материалы

album-art

Стихи и музыка