312 Views

* * *

вот когда приведут, и когда уведут,
и когда позже к стенке поставят –
утешайся, что это неправедный суд
и всё мерзко в их лживом уставе:
верь — их ждёт не инфаркт, так инсульт

время гласных согласных — всё крепче броня,
всё сильней под окном вой сирены…
нас на завтрак схарчат — и тебя, и меня,
с аппетитом, конечно, отменным,
ведь никто его не отменял

время кислой капусты, гнилых новостей,
прочесноченных ломтиков бреда,
низкой жирности фарша внутри митетей –
в самый раз каннибалам к обеду,
на десерт пьющим мозг из костей

словно ты за парадно накрытым столом
оказался в компании ушлой,
где в столовых приборах — и вилы, и лом,
а на первое — мясо для пушек,
да проклятье лежит на втором

не надейся, что чаша минует сия
и прожить доведётся украдкой:
ты и кто тебя съест — это, как бы, семья
в рамках нового правопорядка,
с первых чисел внутри феврабря

* * *

я шёл по дням недели босиком,
по зеленевшим охристо отравам –
осенний воздух, свеж и насеком,
настроен был на незабвенных травмах

даль голубела стаей голубей,
был связан горизонт из рыжей пряжи:
был назван первый пистолет «убей» –
он в первых жертв был сразу же разряжен

не так тиха украинская ночь,
как убеждал апостол а. с. пушкен –
нанёс удар мой перочинный нож
по танку прежде, а потом по пушке

бомбардировщик надо мной радел
и внешне походил на истребитель:
я точно знал, как не бывать беде,
ответив на вопрос: «быть иль не быть им?»

тачанкой-птицей мчится тройка-русь,
как кистью написал её ван гоголь –
в ней, в основном, лежит «двухсотый» груз
и, бога ради, «сотого» немного

до середины долететь днепра,
писал художник, ей не хватит духа!
и он, клянусь отечеством, был прав,
ведь просто так не отрезают уха

был противоречив, как всякий псих,
чему примером — две строки подробных:
«прости же, боже, неразумных сих,
но лучше их казни! и им подобных»

я загорался, вздрагивал и гас,
на площадь шёл, блаженнее святого…
как жаль всех слез, всех жаль! — помилуй нас,
хотя не все из нас к тому готовы

* * *

матрёнин двор, вишнёвый сад,
любимый ёшкин кот,
и я там жил сто лет назад,
когда в сто первый год
ракетой сад снесло и двор,
и ёшкин кот погиб –
я там убит с тех давних пор,
где брату брат – враги

взята ли хива? лет на сто
разруха впереди –
столетняя война про то:
убей и навреди!
куда ни бросишь взгляд, вокруг
империя руин –
народ лишился ног и рук,
и в этом он един

не счесть гробов в победе той
и пораженье – друг!
одной повязаны бедой,
но кровь не сходит с рук:
самим войти в кромешный ад
и там занять места –
где взорван двор, где выжжен сад,
и ждут сто лет кота

* * *

поле боя всюду, болен матовый
горизонт — и горестен, и пуст,
дедушку по новой бьют лопатою,
чтоб без чувств

замерзают трубы водосточные,
бьётся, как в сети, электроток:
всё так будет, как в первоисточнике,
но потом

пораженье от победы вынудит
смерть в военной форме отличать –
ей бы лишь тебя, как рыбку выудить
(да, об причал!)

к декабрю картине мира палевой
быть в опале, час её придёт,
что, сказал бы, проще репы пареной,
геродот

осень высылают, как сперанского
из столицы — всё, не до реформ!
в ледяных домах вдобавок к трансу есть
хлороформ

протекает жизынь одноразово
от войны до мира и назад:
ни один из братьев карамазовых
мне не брат

хоть бы мышь прогрызла — смерть дисплеева —
если не компьютер, то киборд:
как княжну, таблицу менделеева –
всю за борт

что-то в королевстве с гомосапиенс?
нет прекрасней восковых фигур!
хоть твердил, творя мир тихой сапою:
«всё зер гуд»

прочь бежать, подобно князю курбскому,
утекать из млечного пути:
жизнь — не поле до вокзала курского
перейти

ты, порога не касаясь лунного,
туз с семёркой раздели на три,
выходя в открытый космос — плюнь и
разотри

* * *

доедаем осенние яблоки
в феврале, привечаем весну,
лейтенант по фамилии зябликов
в это время идёт на войну

а другой, тоже с птичьей фамилией,
петухов – из окопа торчит:
лоб покрылся по-зимнему инеем,
рот, с полудня раскрытый, молчит

воробьёв с гор столичных спланировал,
крылышкуя, в густой чернозём –
перед смертью шептал, как планировал:
«повторим! до берлина дойдём!»

как в шелках, в кумаче лётчик лебедев,
соловьёв, всё ещё не седой,
крыши сносят, а между молебнами
ходят ссать, но святою водой

птицы счастья, врагам неизвестного,
трясогузкин, бакланов, грачёв
всё бабье перепортили местное,
мужикам дав понять что почём

в журавлей превратились кукушкины,
в голубиный помёт снегирёв,
скопом все – в мясо смрадное пушкино,
в русский мир, в русский миф, в русский блёв

чайкин с гусевым тоже до стаи, и
дятлов в бой сам идёт стариком:
как пернатые эти достали мир!
с кораблём бы их шли бы пешком

синий чижик удачи заоблачной,
индюков приодет в триколор,
даже ласточкин – чудище обло,
даже уткин – и жулик, и вор

сэр хичкок весь в гробу кувыркается
(как накаркал, его кинофильм!)…
и за птиц на седьмом небе кается
шестикрылый ручной серафим

* * *

протри глаза, бинокли, лупы
для улучшения обзора,
всмотрись: как всё снаружи глупо,
бесперспективно и позорно

«всё к худшему в худое время», —
как говорил мне анарексик,-
ты одинок, как гей в гареме,
как вырытый скелет ти-рекса…

ночь возвращалась из загула,
с утра воздушна, как тревога:
лоб запотел, сводило скулы,
не верил станиславский в бога

свет не сгущался, звук не длился,
миг не мигал, нож не вонзался!
не для того же я родился,
чтоб не понять, где оказался

ведь, кроме шуток, мрак кромешный –
где преступленье-наказанье?
я занял призовое место
в битком набитом кинозале

здесь ранили соседа справа,
в проходе понесли потери –
блокбастерно шла переправа
с экрана в первый ряд в партере

штормило море в сто морпехов,
кассир не возвращал билеты
и на себя, умом поехав,
накладывал, бледнея, вето

короче, всё – кино и немцы,
и нет надежды на окопы:
возьми попкорн, вгрызись в свой претцел,
есть счастье в жизни кинескопа

мир будет, но не будет прежним,
чтоб (в том земного плана часть)
я б ямб, как вишню от черешни,
мог от хорея отличать

* * *

как месяц симпатических чернил,
февраль достал войной за палимпсесты,
и поколенье выбирает «теслу» –
из тех, кто «пепси» полость рта чернил

на каждого есть кондиционер
и по кустодиеву в лесопарке –
за всех, кого убили по запарке
в палате номер шесть весов и мер

кто шёл вперёд под грохот канонад,
тому гвоздями рот забили с глиной,
а остальных сжигали по каминам –
за родину, за каина, за ад

людей бы делать из таких гвоздей!
где спутник мой? — о, где ты, беатриче?
писать доносы легче в жанре притчи:
кровь холодна, я не люблю людей

сыграют брамса – изойду тоской:
белеет парус, всюду одинаков,
и как фрегат, который послан на х@й,
плывёт ко дну в пучине он морской

и мачта гнётся, палуба – в дугу,
в какой-то из кают младенец плачет –
и я с ним вместе, не могу иначе,
ведь просто я так больше не могу

* * *

играет детвора в снежки,
приятный зимний день в столице –
полны народом лужники
и светятся от счастья лица!
февраль, как выдохнув «пора!»,
собрался с духом, что есть силы:
в дни годовщины вечера
так упоительны в россии

отечество, война – и враг
устанет ставить на колени!
случается такое раз,
ну, может, два на поколенье –
в сей исторический момент
в отчизне не играют в прятки:
выходит честно президент
всем рассказать, что всё в порядке

куранты бьют, начало дав
торжественному святодейству:
люд, как любитель важных дат,
игрив и радостен, как в детстве,
ведь, ни крути как, ни верти –
спецоперации година!
и этим ценен лейтмотив
для русских женщины с мужчиной

какой прекрасный вечер, блин –
весёлый, с праздничной сиреной!
лев гладиатора убил,
таджик затем прибрал арену
для схватки на одних мечах
трёх украинцев суперкласса,
уже известных москвичам,
как пленные из-под донбасса

медведь прилюдно разорвёт
семью, что привезли из бучи
на этот праздник, и народ
не мог его представить лучше,
забавней, зрелищней – толпа
пришла смотреть и веселиться,
пить пиво в перерыв, пока
готовят бой на колесницах

какой душевный русский мир,
как отмечает годовщину!
и все едины в этот миг:
не отличить отца от сына,
от баб – небритых мужиков,
всех скопом их – от древних римлян,
от колизея – лужников
и «шипки» – от любимой «примы»

глобально, мощно, всем в укор
многочасово праздник длится,
и реет гордо триколор
над веселящейся столицей…
а гладиаторов тела
таджик зароет, где подальше,
что, ясно, блин, как дважды два,
не вставят в телепередачу

* * *

из всех искусств для нас важней треченто,
что я обосновать готов едва ли –
нас в новый ренессанс вели зачем-то,
но, как у данта, к черту отпускали

мир на войну, историк скажет, падок,
потёрт на историческом изгибе:
рождение – в свет выход после схваток,
смерть – в рукопашной схватке с жизнью гибель

и аравийский ураган за счастье,
и в дуновении чумы везенье:
коль сладок до мурашек миг зачатья –
то смертный час быть должен в упоенье

при том, что век идёт без перерыва,
как в одноактной пьесе с местной труппой:
считаешь время до и после взрывов,
и видишь сплошь и рядом горе трупов

война всё длится – и сравнишь некстати
убитых ею с полой стеклотарой,
ведь я из тех, кто выбирает тятю,
когда притащат сети комиссара

кто песнь завёл – идёт в расход направо,
налево тот, кого – в гостях у сказки:
по харе кришна, а по миле рама,
неприкасаемых всё больше в касте

приезда днём и днём отъезда между –
нет разницы, что, вроде бы, логично:
но если ты годами смотришь в бездну –
могла б быть бездна менее токсичной

* * *

он умел заговаривать уголь,
знал бойцовскую эту породу,
изучив все приметы по гуглу
и подняв интеллект свой природный

знал он нефти расценки за баррель,
пил её, словно мёртвую воду,
в самых грязных притонах и барах,
в нашу скотскую, в общем, погоду

ископаемых видел полезных,
правда, и бесполезных немало,
не считая, их сколько там влезло
по ночам под его одеяло

жил в обнимку с природным ресурсом,
относился к нему, будто к брату,
доводя часто до рукосуйства
и пока не забрили в солдаты

там познал он влеченье к металлу,
из которого пули и танки –
там совсем от него не осталось
ничего, разве только останки

только вечный огонь, что согреет
неизвестную душу солдата…
и стоит обелиск всех живее,
ибо к дикой природе придаток

в холода сюда ходят погреться
сиротливо – солдатские дети,
в наше время лишённые детства
и у копов давно на примете:

смерть с косою до попы, с чулком,
томно спущенным с правой ноги,
и мальчишка, курящий тайком
от родных – из соседних могил

* * *

пока никто меня не просит,
я вам о жизни расскажу:
об общей ядерной угрозе,
хоть это ясно и бомжу

читайте на ночь «форчун куки» –
они рядят и судят впрок
нас, как заложников науки
и комплексов военно-пром.

в боях подсчитывают убыль,
с сапог сбивают пыль и прах:
в сбербанках золотые зубы
хранят в ячейках на свой страх

когда сознание вторично,
материя трещит по швам:
грядущее не онирично –
оно нагрянет к нам и к вам

куда ведёт меня танатос
и с ним же эрос и арес?
в крыму взрываются гранаты,
идут бои за бухарест

судьба по ямбам и по кочкам
несёт, неведомо куда, —
но если вместе с шатом скотча,
то можно бросить кубик льда

длинна дорога, время терпит!
хоть путь свой как ни назови,
приятно мне иметь эвтерпу –
в том смысле, плюс как визави

когда умру я наконец-то,
то этому не буду рад:
так замуж выходить за немца,
когда в окопах сталинград

мы вышли поутру к цунами
попеть стихи, крошить мацу…
когда москва горит за нами,
а впереди – гаагский суд

* * *

с верой в чистый разум, в силу слова устного,
мы сегодня несказанно круче джиннов:
сладок и приятен интеллект искусственный
нам, кто был готов всю жизнь отдать за джинсы

робот-пёс и люди из пробирок, мидии
соевые – всюду фейк плюс зомбоящик:
будущее, как в восьмидесятых видели,
сразу наступило, став ненастоящим

ископаемые больше не полезные
и все русские хотят ли евтушенко?
я не знал, что столько лет хожу по лезвию,
ем с ножа, свободно говорю со стенкой

бог продлился в каждом, разделён не поровну
и пароль с логином облачно заначив:
нам бы в юности показывали порно-
фильмы – мы б задумали сейчас иначе

* * *

если землю взорвать, если небо поджечь,
если воду зло вычерпать каской –
это будет победа побед, будет жесть
поклассней, чем на кубе у кастро

если локтем по глазу, ногой по зубам,
чтоб с утра не ходить на работу –
будет праздник всем тут, как в камбодже всем там,
в кампучии у кхмеров пол пота

задушить дездемону, шекспира забить,
мавру яйца скрутить, чтоб не прели!
как же можно такую страну не любить,
что не хуже любой эритреи

всех соседей достать, снять еврея с креста –
кто б с таким ещё справился делом!
где б ещё закалялась столетняя сталь,
бл@дь, на зависть всем венесуэлам

смазать скрепы, чтоб им не скрипеть в холода,
иноверцам воздать по вине их,
и напомнить зловредной корее тогда,
что давно мы её севернее

если так повезло и прёт пруха с лихвой,
а народ стал забитой собакой –
кто бы право имел и, скажите, на кой
нас равнять с тринидад и тобаго

если враг не сдаётся – он, значит, внутри
и его ни в карпатах не встретить,
ни на картах! и мы оттого – первый рим,
либо рейх – не четвёртый, так третий

* * *

что у врага на языке – есть
всё, что на языке врага:
жизнь коротка, с размер брифкейса,
почти, как карлика нога

«кровь в человеке тихо плещет», —
как мне бартендер говорил, —
но миру оттого не легче:
мы – без руля и без ветрил

опять в поход, в осаде крепость,
в руинах город и село:
всех тех, кто собирает скрепы,
по счастью, знать не довелось

ходил я из варягов в греки,
из греков – в римляне, затем
открыли бездну мне ацтеки
в противоборстве двух систем

век золотой, в стеклянных башнях –
серебряный, а в дни войны
ушёл под шредер век бумажный,
но в этом нет моей вины

напрасно ждать от «боли мира»,
что на тебе она пройдёт:
смотрю до слёз в окно камина,
словно меня там кто-то ждёт

представлю – прошлое сложилось
калейдоскопом в витражи,
темнея на местах прожилок,
кривляющихся, как ужи

есть столько снов про заграницу,
в которых нет ни дна, ни стен,
где сотни министер(ст)в юстиций –
и ни в одном нет макси-стерв

встречай рассвет в стране доткомов,
ставь точку точно перед ру –
не первый раз блин в горле комом,
хоть чёрную клади икру

за брутто наступает нетто, —
учил философ энгельс маркс:
я был рождён в стране сонетов,
чтоб покорять луну и марс

и вечно умирать евреем,
и жить, пока хватает чувств:
чем дальше в лес в век брадобрея,
тем ближе к веку-палачу

* * *

совсем недолго ждать – пройдёт и это,
и шелестящей чешуёй дорожной
(как жаль!) вольётся в лету бабье лето,
вплывая красно-рыжим осторожно

ножом хрустальным луч пронзит хрусталик,
пока глаголом лжёт температура:
zed-неприятель sed – и lex представит,
что он, как это нынче в моде, дура

длинней ножей ночь станет, день короче –
короче говоря, помалу майна,
по вере вира: ты свернись в комочек,
дождись, когда с небес посыплет манна

тебе ли, олуху, не знать, чем сердце
и печень успокоятся? тебе ли
без страха и упрёка домоседу
искать то пятый угол, то свой берег

придёт зима – и отморозишь палец,
себя зачёркивая в снежной стуже, –
так солнечное масло выкипает,
под ливнем пузырясь в осенней луже

* * *

все погибшие в городе – утром идут на работу,
по привычке кто в сад, а кто в школу отводят детей,
вызывая в развалинах школ недоверия вотум
и в руинах домов неприятие призрачных стен

смерть привычно течёт в этом городе по расписанью,
то впадая в каспийское море, то в крымский салгир:
наперёд здесь всё знают не хуже пророка исайи,
и уверены в том, что им люди теперь не враги

также контур трамвая уходит маршрутом знакомым,
подбирая своих пассажиров, входящих в туман:
против масла, разлитого аннушкой, нету приема –
из пробитого черепа горе течёт от ума

на конечной корячатся в коме убитые птицы,
и в газете ньюсмейкером скользкая тема с утра,
что какого-то черта покойникам ночью не спится,
но при этом, подобно живым, днём их мучает страх

с той воскресной внезапной бомбежки почти уже год нам
было не до пространства, и не до врагов и друзей:
и всё та же стоит во дворе, не меняясь, погода –
мы выходим с сестрой со двора в день воскресный в музей…

* * *

январь! сойти с ума по трапу
к друзьям, где бог тебя б хранил,
достать привычно рифму «граппу»,
достать врагов, достать чернил

как праздничный наряд сельджука,
пестреет жизнь! ядрёна мать
едва подумает: «рожу-ка!», —
готов ты роды принимать

ковид закончился, а ковид
уже на старте: в новый год
войдёшь – опять средневековье,
сердца глаголом жжёт народ

сжигает города и веси,
уходит по уши в бои,
пока чужих не перемесит,
пока не перебьёт своих

закончится война, но мира,
скорей всего, веками ждать –
как вышедшим живым из тира
свежопредание предать

трещит земля по швам, похожа
на маскировочный халат,
за годы местом, вместе с кожей,
для шрамов став и для заплат

* * *

годы проходят, и до дня рожденья
двое осталось непрожитых суток!
жизнь – не подарок: котлеты отдельно,
жизнь – когда мухи не плавают в супе

жил без «феррари», ушёл от «роллс-ройса»,
дом не построил на острове пасхи:
жизнь, оказалось, не повод к расстройствам,
жизнь, может, жалоба, только не пасквиль

всяко пивал, окромя керосина,
ни с нло не встречался, ни с йети:
жизынь по жёнам меня поносила,
жизынь меня поделила по детям

опыт немалый я нёс за плечами,
что было видно по беглому взгляду:
жизнь разлучала с людьми и вещами,
жизнь познакомила с тем, с кем не надо

геной бывал, а когда доводили –
был крокодилом, но самую малость:
жизнь, где б я ни был, меня находила,
жизни, при том, от меня доставалось

был в метрополитен, не был в ла скала,
слушал рэй чарльза лично и стинга;
жизнь по квартирам меня растаскала,
жизнь разбросала меня по ботинкам

как хорошо быть с любимой влюблённым,
а повезёт – лет до ста (плюс сто двадцать):
жизнь – сто ответов от тополя с клёном,
жизнь – это праздник индукции, ватсон

что мне сказать? оказалась не сплином,
а по длине – мой размер, оказалось:
жизнь поводила меня по витринам,
жизнь – это то, что пригрел – и прижалось

Редакционные материалы

album-art

Стихи и музыка