255 Views

* * *

Новый день…
Изловлен и обнаружен:
точки на местности, даты, календари.
Свет – его много, но он, понимаешь, снаружи,
тьмы не больше, но тьма обитает внутри.

Так и живёшь, не ведая,
что ты, где ты,
трудно дышащий, рвущийся, слепоглухой,
в этом чужом обжигающем, яростном свете,
с этой своей застывающей медленной тьмой.

Всё-таки есть: нечто с приставкой «нано» –
нечто меж тем и этим,
неявленное почти,
где нет ни света, с ожогом его и раной,
ни тёмного холода, который вот здесь, в груди.

Нырнёшь, оглядишься, сделаешь вдох и выдох,
пальцами ног пытаясь нащупать дно,
и вынырнешь снова
(он же всегда есть, выбор),
сюда, где ярость и холод,
а третьего – не дано.

* * *

Ступеньки, крыши, балки, этажи
и этот душный запах нежилого…
Но голос вдруг промолвил: — Напиши
о тех, кто вышел.
Более – ни слова.

Очнулась: полночь, зеркало, стена
и тень в углу, похожая на птицу.
Так, значит, мне… Так, значит, я должна…
Он – голос, он не может ошибиться!

Плыла и длилась зимняя звезда,
и небо становилось выше, выше.
О тех, кто вышел…
Господи, куда?
Что знаю я о них – о тех, кто вышел,

кто помнил, как молчали этажи
и ветер бил об стену тяжким ставнем,
кто думал: на минутку –
не на жизнь,
и двери незакрытыми оставил

в своё жильё.
Теперь там сквозняки
скулят тихонько, дремлют древоточцы…
Нет! Не хочу! Пусть выйдет вопреки:
пусть выйдет так, что вышедший вернётся!

Когда-нибудь, не быстро, не вот-вот:
звезда замрёт и скатится по крыше,
и тот, кто вышел, всё-таки придёт
туда, где ждут того, кто взял – и вышел.

Но если нет, что дальше? Чья вина
цепочки слов сплетала в цепь событий?
А было – мне, и я была должна,
но не смогла, не справилась.
Простите.

* * *

Тесно, тряско, невыносимо долго,
маршрут неясен, что в конце, – неизвестно.
С собой – ничего, кроме чувства долга,
местного времени, переменного места,

вечного этого льдистого крошева,
хлеба, зрелищ, продолжения рода.
Выйти нельзя: говорят, не положено
(впрочем, случается, кто-то выходит).

Что ж остаётся? Смотреть и слушать,
боль остаётся, ноющая, тупая…
Очень хочется пить, нестерпимо душно,
орут за стенкой, но человек засыпает.

Слепят фонари, мелькают лампочки
невнятных каких-то промежуточных станций,
а человеку снится, что стал он бабочкой,
и человек решает не просыпаться.

* * *

В Макондо льют дожди уже который месяц,
в Макондо льют дожди уже который год,
в домах его печаль, и всхлипы шатких лестниц,
и смертная тоска в крови его течёт.

Здесь каждому её вливают внутривенно,
и каждый оттого с рожденья одинок…
В Макондо льют дожди, бессонно и бессменно,
и нет над ним звезды, и Млечный Путь размок,

и много лет никто, никто не видел солнца,
никто не помнит, как здесь жили без дождей.
Макондо не шумит, не плачет, не смеётся,
и кажется, что в нём и вовсе нет людей.

Лишь капли день и ночь выстукивают рондо…
Давно исчезли все: и боги, и вожди.
А мне куда бежать? Оно во мне, Макондо,
в котором никогда не кончатся дожди.

* * *

Снится – весной почему-то – часто одно и то же:
огромная длинная очередь, люди – к плечу плечо –
тихо стоят, смиренно – кто старше, а кто моложе,
в странных просторных одеждах, иные же вовсе ни в чём.

Воздух – густой и вязкий – гасит слова: ни звука,
ни птиц, ни луны, ни солнца. Песок – то свинцов, то рыж,
только песок и небо, впадающие друг в друга…
Спросишь – в ответ молчанье, так что и сам молчишь.

Здесь нестерпимо жарко, а кажется, будто стужа,
ты в самом конце, последний, и ты бесконечно мал,
почти на исходе вечность, но это ещё не ужас,
а ужас, что так и не понял, зачем же ты здесь стоял.

Каждой весной почему-то, в каком-нибудь мартапреле,
оно подступает, время, проклятое время «Ч»…
А в горле застрянет слово, и маешься так с неделю,
и давишься им, холодным, горячим своим зачем.

* * *

Что ж, возьми лоскуток
и к груди моей метку пришей.
Вот теперь я никто,
я объект, я живая мишень,

просто встречная цель,
если издали – вовсе пятно.
И скомандуют: цельсь!,
и обрушатся звёзды на дно.

Только сныть да песок,
да туман – неподвижен и сед,
только жжёт лоскуток
долгих, долгих две тысячи лет,

и плывут миражи
по пунктирам невидимых трасс.
Мне ль бояться, скажи,
неубитой две тысячи раз?

Надо мной тишина,
но не этих небес, а других,
а во мне имена
всех родных, неубитых моих,

всех пустынь и земель,
всех дорог безнадёга и пыль.

Лея, Руфь, Исраэль,
Дина, Роза, Иаков, Рахиль…

* * *

в горячей точке и горючей
на самом краешке строки –
простор
и тучи, тучи, тучи –
фаланги, стаи, косяки –

летят, плывут по тьме бессонной,
всё ниже, ниже и быстрей,
мне в этой точке раскалённой
никак согреться…
только в ней,

опасной, яркой, уязвимой,
живой, конечной,
узловой,
так нестерпимо жарки зимы,
так жжёт подошвы шар земной,

и что ни ночь, горят тетрадки
с упрямым почерком моим,
а мне… мне холодно и зябко
в дыму и гари этих зим,

в большой и шумной одиночке,
вон там, в углу, меж трёх морей,
в конце строки, в горячей точке,
горючей, крохотной,
моей…

Редакционные материалы

album-art

Стихи и музыка
00:00