392 Views

Каждый охотник желает знать

Доктор, переведите меня в другую палату.
Туда, где потише.
Спасибо, доктор, лекарств не надо –
это не вылечишь.

Доктор, это за нами идёт охота.
Говорят, что уже посчитаны дни и сроки.
Доктор, мне говорят, что нужно смотреть в оба.
Но я не знаю, где мои оба, доктор.

Я слушаю всех и держу крестиком пальцы.
Меня научили так в детстве, но я не скажу, зачем.
Барон Суббота стучится к нам в дверь по пятницам.
И вползает в дверную щель.
Дребезжит окно, дождь стучит, как дробь.
Он снимает цилиндр, обнажая лоб,
слишком белый, как белые зубы его.
День, запутавшись в окнах, устало пятится.
А я молчу, у меня нет слов.
Я держу крестиком пальцы.

Ночь наизнанку, тень на стене, как знак.
В висках стучит, будто проехал «скорый».
Хлопнула дверь за летящим по коридору.
Вспомнилось: каждый охотник желает знать…
Что он ещё хочет знать среди этих схем?..
Что он ещё хочет знать, мир и так качается.
Меня научили в детстве – но я не скажу, зачем —
я держу крестиком пальцы.

соломенный ветер

а она представляла всё как учили
что птица для полёта ну а для чего же
и ещё родить мальчика в двадцать четыре
впрочем и в двадцать восемь не поздно тоже
ничего не поздно ничего не рано
только в темноту не выйдешь из дома
по экрану поют руки прочь от вьетнама
для неё вьетнам это шапочка из соломы
жители из соломы
дома из соломы
в полях соломенный ветер
летают ли туда самолёты доходят ли телеграммы
а кто это может знать да никто на свете
вот пчела летит долети пчела до вьетнама

а это было давно живи ничего не бойся
прилетели птицы ничто их не беспокоит
а мы знаем мы мирные люди и наш бронепоезд
а мы не за соломенной мы за железной стеною

там далеко в мире наверное всё иначе
кто куда идёт зачем и с какого краю
а у неё родится голубоглазый мальчик
но его отец как раз сейчас там где стреляют
где засыпает землёю обугленные воронки
и где он засыпает
совсем засыпает
сразу
а она смотрит вдаль и думает где же отец моего ребёнка
моего будущего ребёнка моего мальчика голубоглазого

Не та

Топтался, спички спрашивал, метал свой нервный взгляд в ту сторону и в эту:
– Она совсем не та уже, не та, – он говорил, ломая сигарету.–
Тому, понятно, тысяча причин, и жизнь, и быт, и время не простое,
скорей всего, с ней не было мужчин, которые стена и всё такое…
Её походка и усталый взгляд… и пожиманье тихое плечами…
И этот полувыдох на прощанье, когда щека к щеке и шаг назад,
и шаг ещё, и резкий разворот, и вот уже растаяла, пропала…
Я крикнул: «Будет дождь!» – «Уже идёт!..» –
она сказала, так она сказала…
Она не та… но столько лет спустя она не может оставаться той же…
И я – другой… я столько жил и прожил… и, кстати, так и не было дождя…
Она не та, мои глаза не врут, я помню не её, не с ней, не с нею…
Не знаю, как сказать тебе яснее – я столько представлял себе, как вдруг…
однажды, налегке и без забот… на улице… у двери гастронома…
Ну что же не спросил я телефона, и адрес не спросил, и где живёт,
и как живёт, и хорошо ль ей – так?..
А мне – не так!.. А мне никак, я лишний
сам для себя и сам себе сквозняк,
я «дождь-уже-идёт», я тот, кто вышел
тогда – за дверь, под ливень, без зонта,
всё, как решили, как она сказала,
и где меня встречали три вокзала
и ждали все на свете поезда,
где уходило время в никуда,
и плыли дни уныло и бесцветно…
Мне всё давно не так – без той, без этой,
которая не та,
не та,
не та.

Дети пропавших лётчиков

А дворовая безотцовщина тайно верила в папу-лётчика,
а Андрюха, невзрачный, маленький, хоть и жил целый год за отчимом,
всё твердил, что он сын полярника,
ну а мы были дети лётчиков.
В прошлом праздники коммунальные, коридоры большие, тёмные –
вот панельный дом на окраине, сзади поле и пруд с тритонами,
у меня есть кладовка, лампочка, где в субботу иль в воскресенье
я печатала фотокарточки, в красном свете,
забыв о времени.

Уплывали мечты за прочерки, рассыпались в цветное крошево,
мы же, дети пропавших лётчиков, знали что-то намного большее,
будто в нас где-то там поверили и наполнили чем-то доверху,
будто падая с ветки дерева, всё равно мы взмывали к облаку.

Поцарапанные и грязные, мы ползли по оврагам первыми,
мы, естественно, были «красными», никому не хотелось в «белые»,
и орали, но нет, не плакали, больно падая с битых великов,
а ещё воровали яблоки из окрестных садов и ели их.

Вырастала шпана дворовая, уходила в другие плоскости
и искала чего-то нового,
но не в небе и не на полюсе,
только где-то осталась всё-таки эта память за тенью плотною–
у Андрюхи была «будёновка»…
негде взять было шлемы лётные.

Мир вокруг то стонал, то морщился, врал с трибун, планы знал заранее,
ну а мы были дети лётчиков,
мы готовились к испытаниям,
и когда в небе гул, и выхватит взгляд одну лишь полоску яркую –
это лётчики-истребители
вылетают
спасать
полярников.

Мы пройдём

Хочется думать о чём-то весёлом,
о безрассудном и даже нелепом,
или придумать какое-то слово
и запустить его весело в небо –
это когда-то мне было несложно,
это легко удавалось мне раньше,
но не выходит… хоть небо всё то же,
да и земля под ногами всё та же,
но не выходит!.. листаешь страницы,
ищешь опору и прежнюю радость,
ищешь, к чему бы ещё прислониться,
что-то осталось, наверно, осталось,
как эти камушки с жаркого юга…
где это море?.. в каком было прошлом?..
друга нашла вот, старинного друга,
стало полегче – он жив и всё тот же,
только вот голос… застыли на фразе,
– что там с тобой?
– не со мной, с телефоном…
И вдруг пронзило так больно и ясно:
мы никогда и нигде…
В небе тёмном
та же луна и всё те же созвездья…
в небо смотрю и ищу в нём ответы…
Нет, мы пройдём – не умрём, не исчезнем –
сквозь эту бездну
и выйдем к рассвету.

* * *

«Той бездны сам я не хотел бы видеть…»

Некрасов

У бездны той покоя не проси…
Каких ещё не избежать уроков,
кому там нынче вольно на Руси,
и кто живёт без страха и упрёка,
и где и как проляжет этот путь,
в чём будет суть его и в чём основа?..
Перечитай Некрасова. Забудь.
Чтоб в некий час к нему вернуться снова.

Я помню дни, я помню времена,
горячие объятия и руки,
большое небо, лёгкая волна,
надёжны встречи, коротки разлуки –
все вместе и друг с другом заодно,
и общие желанья и надежды…
Дверь заперта, зашторено окно.
И дом не помнит тех, кто был в нём прежде.

Вечный февраль

Вас засыпало снегом, профессор.
Он идёт каждый день и весь год.
Вот уж лето, пора бы согреться,
только снег всё идёт и идёт.
Круг всё уже и глуше пространство,
чей-то след уже ветер занёс,
но вы дали зарок не сдаваться,
несмотря на унылый прогноз.
Перепутались даты и числа,
время будто бы движется вспять…
Перечитывать старые письма,
ждать рассвета, чего-нибудь ждать,
улыбаться рассеянно-грустно
по дороге ночным фонарям…
Не уехать, не ныть, не свихнуться,
чистить снег на крыльце по утрам.

Смотришь утром

Смотришь утром в небеса, там сплошные чудеса:
скачут кони, пляшут пони, хорошо в небесном доме,
птицы белые плывут, за собою вдаль зовут.

Ну а выглянешь в окно – невесёлое кино,
там дымят большие трубы, двор загублен, тополь срублен,
и куда ни поверни – пни да пасмурные дни.

А заглянешь вглубь души –
что запомнил, тем и жил,
там молчание твоё,
и отчаянье твоё,
всё, что любит и болит –
от небес и до земли.

Наш разум не кипит

Наш разум не кипит, а вышел вон.
Походу всех догнало и накрыло.
И вот уже невежество – закон.
И вот уже «Незнание – есть сила!»

И что ещё приснится в снах глухих,
какие дни толкаются за дверью?
Открой тетрадь, пиши свои стихи,
молись о мире, обнимай деревья,

люби весь свет и не приемли тьму,
не спи ночами, пей из горькой чаши
и знай, что ничего и никому
не объяснишь уже и не докажешь,

покуда тот, кто рядом, глух и слеп,
покуда жизнь не поменяет вектор,
покуда всяк, живущий на земле,
не осознает грань меж тьмой и светом.

Я говорю себе

Закрыть окно и тетрадь,
глаза и двери закрыть,
очнуться в мире другом к январю…
Я говорю себе: встать!
Я говорю себе: жить!
Я говорю себе,
я говорю…

А может время нас – хлоп!
И весь закончится бред,
и будет мама моя не горюй…
Я говорю себе: стоп!
Я говорю себе: нет.
Я говорю себе,
я говорю…

Но так натянута нить,
что очень просто порвать,
и заслонить и рассвет и зарю.
Я говорю себе: встать!
Я говорю себе: жить.
Я говорю себе,
я говорю.

Суфийское

Сколько придёт бед,
И заметёт троп.
Останови бег.
Не говори «гоп».

Всех не добить дел.
Всех не добыть благ.
Останови день.
Просто пойми, как.

Выдох и есть путь.
Ключ от любых тайн.
Этим цветком будь.
Этой волной стань.

Стань глубиной рек.
Лёгкостью всех птах.
Останови бег.
И отпусти страх.

Не туда

Дело вовсе не в силе –
здесь не важен удар.
Мы совсем заблудились.
Мы идём не туда.

А куда – неизвестно.
Над землёй сизый дым.
Вся земля стало местом
уязвимым, больным.

Мы несём наши камни,
мы боимся зеркал.
Бог разводит руками –
Он нас предупреждал.

Не укрыться от боли,
не испить из ручья…
Не Его это воля,
человече – твоя.

Не слышат

И ежедневные каноны,
и соблюдение поста,
и песнопенья, и поклоны,
и целование Креста,
и всё натёрто здесь до блеска –
ступени, стены и паркет,
и крыша есть, и много места…
Ну а Святого Духа – нет…

Здесь строго следуют и верят,
твердят друг другу: «С нами Бог!»,
а Он стучался в эти двери,
но был не пущен на порог…
«Ну где же Ты? Услышь, Всевышний!» –
звучат призывы круглый год,
а Он не то чтоб их не слышит –
они не слышат слов Его.

И всякий истину имеет
свою – и раньше, и теперь…
И Он жалеет нас, жалеет,
и всё стучится в эту дверь.

Редакционные материалы

album-art

Стихи и музыка