246 Views

* * *

Иван Кузьмич в рубахе нежится холщовой.
Её стирает, чистоплюй, в неделю раз.
Он помнит Сталина. И Берию с Хрущёвым.
Воспоминанья греют старенький матрас.

В его глазах, как прежде, багровеют стяги.
Он пьёт нечасто, но помногу, не спеша,
когда есть повод. Например, за танки в Праге
и за борьбу с гегемонизмом США.

Давно разъехались по разным весям дети,
давно отпел своё союзный балаган…
Иван Кузьмич приемлет всех людей на свете
за исключением евреев и цыган.

В его мирке понятья минуса и плюса
совсем просты. И нет оттенков и теней.
А над кроватью два портрета: Иисуса
и В.В. Путина, героя новых дней.

Он верит в лучшее. Он повидал немало.
И не берут своё бегущие года…
Иван Кузьмич идёт сдавать анализ кала
и убеждён: анализ будет хоть куда.

* * *

…И каждый вечер холода — конвейером.
Роняет небо сумрачную влагу…
Добро и Зло, швыряя пальцы веером,
играют в «камень-ножницы-бумагу».

У каждой стороны свои болельщики,
свои неугомонные фанаты:
чиновники, крестьяне и помещики,
изгои, средний класс, аристократы.

Остались компромиссы непочатыми,
как пыль на рамах брошенных полотен.
Щетинится пространство злыми чатами
и лексикой дворов и подворотен.

А схватки двух сторон, как эхо, множатся,
покоя больше нет под облаками…
И вновь бумагу побеждают ножницы,
чтоб напороться через миг на камень.

Во всех сетях повыбивало пробочки,
но счёт ведут арбитры, чтоб не сбиться…
А мир завис на тонкой-тонкой кромочке,
как будто на мосту самоубийца.

* * *

То густо, то пусто.
То смерчи, то СМЕРШи.
На ложе Прокруста
пространства всё меньше.

От марта до марта
живёшь на аркане.
Прёт шулеру карта.
Следи за руками.

Стоишь под стрелою,
подкрашен закатом.
А буря-то мглою
мир кроет, как матом.

Бьют, словно по мухам —
с оттяжкой, с замахом.
Кому земля пухом,
кому земля прахом.

Не спросят, не спросят,
тепло ли в подсобке —
нас просто выносят
за круглые скобки.

Журчи, «Ркацители».
Горчи, «Цинандали».
Грачи улетели
в бесхозные дали.

Закрытые дверки
и запахи дуста…
Мы все — недомерки
на ложе Прокруста.

* * *

Беспечный человек на белый снег мочился,
рисуя полный круг, а может, цифру ноль.
В его щербатом рту похрустывали чипсы,
в желудке прикорнул дешёвый алкоголь.
Гулянка, хоть прошла, но выдалась отменной
для всех пяти-шести разгорячённых тел…
Мужчина нарушал гармонию Вселенной:
отлив был хоть куда. Окрестный снег желтел.
Мужчина не спешил. Посвистывала вьюга…
А дома через три, совсем невдалеке,
в двухкомнатном раю ждала его супруга,
сердитый Полифем со скалкою в руке.
Плыла над миром ночь, но в облачном просвете
гляделась вниз Луна, просилась на ночлег…
Повсюду шла война, но где-то на планете
шальной бухой мужик струёю метил снег.

* * *

Везде и всюду только ложь и вечный бой;
уже и солнца не видать со дна колодца…
Лариса Мондрус говорит: «Проснись и пой!».
Мне просыпается, но часто не поётся.

Жизнь беспардонна, как просроченный кредит,
и незатейлива, как вредная привычка…
Но всё равно меня однажды убедит
Лариса Мондрус, солнцеликая певичка.

Да, я б использовал свой сочный баритон,
хоть мне не место ни в какой вокальной нише…
Мои соседи бы сбежали за кордон.
И сам Карузо бы повесился, услышав.

Проснись и пой, простолюдин ты или знать,
живи беспечней, записавшись в трубадуры.
А как ещё свой день в дурдоме начинать? —
Проснись и пой. Потом пора на процедуры.

* * *

То безумные ньюс, то маньяка оскал — так что ящик совсем выключаешь, шалея. А вино, огоньками наполнив бокал, ненамного вкуснее конторского клея. Мир играет в кальмара. И этой игрой людям рвут на куски истощённые нервы. Говорят: «Рассчитайся на первый-второй!». А кого уничтожат? Вторых или первых? Чем лесистее лес, тем багровее жуть. Все балансы подводит последняя касса… Из сырой колеи никуда не свернуть. В этом русском рулете — несвежее мясо. Всюду «F-35», гиперзвук и «Кинжал», лики Орбана, Путина, Си и Камалы… «С персональным развитием ты налажал…» — так заметил бы коуч, улыбчивый малый. Я не верю. Моя прихотлива строка, если бак подзаправлен вином или виски. Я уже, если честно, достиг потолка. Просто, жаль, потолок — по-хрущёвскому низкий. Но не мне, тишину грозным рыком дробя, по-киношному мстить неразумным хазарам… Нет, я слёзы не лью. Мне не жалко себя. Я грущу лишь о мире, растраченном даром.

Что терпимо в июле, сложней в январе, что, наверное, странно — ведь та же эпоха! Вдох, хотя и прерывист, как точка-тире, но пока что справляется с функцией вдоха. Разве жизнь — ожидание подлых вестей, и банальна порой, как стенные обои? Мы меняем себя. Мы рожаем детей. Отчего же повсюду — программные сбои? Наш житейский забег одичал. Погляди: вопреки незатейливым внешним приметам пистолетик для старта в руке у судьи оказался вполне боевым пистолетом. Оттого нас бросает то влево, то впра… Лишь бы не оставаться на точке прицела. По лицу леденящие хлещут ветра и мешают остаться собою всецело. Надо б жить, никого/ничего не кляня, на нейтральном шестке восседая, как кочет, но швейцарские часики Судного Дня девяносто секунд нам угрюмо пророчат. Но ведь пил допьяна и любил допьяна, для себя разрешая любые дилеммы, а вот скажут сейчас: «Выбирай времена!» — и, наверное, с выбором будут проблемы.

Отложи телефон, отключи интернет. Пожелай благоденствия тем, кто осудит. Хорошо только там, где нас, в принципе, нет. Вероятней всего, никогда и не будет. Выйди вон, в укоризну чернеющих крыш, ослабевшие руки убрав со штурвала, в моросящую, Богом забытую тишь — в ту же самую тишь, что когда-то бывала. Ну, а там, за твоей крепостною стеной, где лишь шорох дождя да напев скомороха —
просто воздух. Бесстрастный, холодный, хмельной…
Чем не повод для жизни и повод для вдоха?

Эпитафия-прогноз

Скончался Вождь, сроднившийся с Конторою,
уплыл в потусторонние края,
не приходя в сознание, которое
вторично в отношеньи бытия.

Два месяца прошли. Смешались в крошево,
в свободное шальное шапито…
И выяснилось: ничего хорошего
не думал о покойнике никто.

И, прошлое двухвостой плетью выпоров,
глядел народ с надеждой в облака…

И с чистою душой идут на выборы
КПРФ, ЧеКа и ЧВК.

* * *

Яви, великий спец, экспертный свой талант,
всем дороги твои ютюбовские бденья!
Но странно: мне порой милее дилетант,
знакомый крайне вскользь с предметом обсужденья.

Выходит на манеж невежа из невеж
и яростную дичь отстаивает рьяно…
И всё же взгляд глупца порой трезвяще свеж,
как будто ветерком пахнуло с океана.

Что истина? Она бесцветна и стара.
Решает не она, а сладостная вера…
Поведай нам, главбух, про физику ядра,
раскрой, искусствовед, структуру полимера.

Свой дикий постулат в нейроны нам вживи,
сомненьем души вскрой, как сейф вскрывает «фомка»…

Кастрированный кот вещает о любви.
И евнухи ему поддакивают громко.

* * *

Помог ли ты, братец, садам зацвести
назло искушениям ангелов падших?
Кричал ли отважно: «К барьеру!» врагу?
Дарил ли убогим последние крохи?
А время уходит песком из горсти.
Ты, Бенджамин Баттон, всё младше и младше,
и скоро совсем изойдешь на «гу-гу»,
на протоязык дословесной эпохи.

Ты стал неуместен, как в бане гантель,
и крохотен, словно на мухе подкова.
Ты здесь совершенно ни с кем не знаком,
спустившись к равнине из местности горной.
А прошлого с будущим горький коктейль
едва выносим. Но ведь нету другого.
И цедишь брезгливо глоток за глотком
сквозь жалкий арык пересохшего горла.

Ты был, атмосферу носил на плечах.
Ты был, но почти безостаточно вышел,
не сделав того, что, наверное, мог —
не силою рук, так хоть силою слова.
Тебе папа Карло рисует очаг,
ликующий высверк задорных дровишек…
Но прошлое сжалось в бесцветный комок.
На будущем — холод стального засова.

* * *

Вспоминается советский плакат:
Сталин рядышком сидит с Мамлакат
и чуть слышно сквозь густые усы
говорит ей: «Улыбайся. Не ссы.
Ты добавка к моему чертежу.
Ты бессмысленна, как доллар к рублю,
и за это я тебя награжу
и покуда никуда не сошлю».

Изменились с той поры времена.
Изменились с той поры имена.
Улучшение — одно. Погляди:
нынче вовсе не усаты вожди.
Увеличилось количество благ,
и чуть лучше обустроена гать.
Но, как встарь, тебе сжимают горляк,
и, как прежде, предлагают не ссать.

Говорят: давай, вали на войну.
Говорят, давай, умри за страну,
как мильёны многих прочих парняг.
А иначе ты микроб и сорняк.
Подгоняют — по сусалам, поддых,
загоняют по вольерам волчат.
И выходишь ты из чата живых,
потому что он не твой, этот чат.

И давно уже не те времена.
И название сменила страна.
И давно ушла в багровый закат
полюбившая вождя Мамлакат.
Но всё те же и сума, и тюрьма,
и горячий оружейный лафет…
И по-прежнему сгущается тьма
и сжимается в молекулу свет.

Редакционные материалы

album-art

Стихи и музыка
00:00